Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 68)
Я сказал все и не прошу никаких скидок. Мне нужна полная реабилитация или смерть. Я отдал всю свою жизнь на дело партии и не хочу быть паразитом.
Если суд признает меня в чем-либо виновным, то прошу войти с ходатайством в Правительство о замене мне наказания расстрелом. Но если когда-либо выяснится, что я был невиновен, то прошу посмертно восстановить меня в рядах партии и опубликовать в газетах сообщение о моей реабилитации[458].
Никаких скидок он не получил. Его расстреляли вместе с другими. Три года спустя его реабилитировали и посмертно восстановили в партии. Но то была другая партия – не та, в которую он вступал.
Союз между еврейской революцией и коммунизмом пошатнулся в результате нового крестового похода против еврейских коммунистов. То, чего не сделал Гитлер, сделал Сталин, а то, что делал Сталин, делали его представители в странах-сателлитах. Осенью 1952 года большой показательный процесс прошел в Чехословакии. Одиннадцать обвиняемых, в том числе генеральный секретарь Коммунистической партии Чехословакии Рудольф Сланский, были разоблачены как евреи и осуждены как агенты международного сионизма и американского империализма. В Венгрии, Румынии и Польше значительное число ответственных постов в партийном аппарате, государственной администрации и особенно в Министерстве иностранных дел, агитпропе и тайной полиции занимали евреи, которые поднялись благодаря своей лояльности, а теперь изгонялись по причине своей национальности. Все три режима напоминали Советский Союз 1920-х годов тем, что сочетали правящее ядро старых коммунистов-подпольщиков, многие из которых были евреями, с социально мобильными еврейскими профессионалами, которые считались самыми надежными среди образованных и самыми образованными среди надежных. Проблема заключалась в том, что создание новых сталинистских режимов совпало со сталинским открытием еврейской неблагонадежности. Состоявших в основном из евреев “московских венгров”, “московских румын” и “московских поляков” сначала поставили у власти, потом обязали выдвинуть себе на смену национальные кадры и, наконец, разогнали как сионистов, сталинистов или и тех и других одновременно. Первого советского ставленника в Румынии Анну Паукер отстранили в 1952 году; Матиаша Ракоши в Венгрии и Якуба Бермана и Хилария Минца (среди прочих) в Польше сняли после доклада Хрущева на XX съезде. В вопросах “всемирно-исторического значения” советским сателлитам не дозволялось отставать на целое поколение (они были младшими братьями, а не детьми). Еврейских коммунистов заменили на этнически чистых коммунистов. В конечном счете – на беду мировой революции – этнически чистый коммунист оказался парадоксом[459].
Тем временем Конгресс Соединенных Штатов проводил собственную чистку. Ее размах и жестокость несравнимы с советскими образцами, но ее жертвы имели схожее происхождение и обладали схожими убеждениями – с той важной разницей, что в Советском Союзе их преследовали как евреев, а в Соединенных Штатах – как коммунистов. Оба правительства видели связь, и оба отмахивались от нее как от опасной или неуместной. Советские чиновники понимали, что атака на еврейский “космополитизм” – это в некотором смысле атака на пролетарский интернационализм, но вынуждены были табуировать эту тему, поскольку Советское государство по-прежнему выводило свою легитимность из Октябрьской революции. Со своей стороны, сенатор Джозеф Маккарти и члены Комитета по антиамериканской деятельности палаты представителей отлично знали, что многие члены компартии, свидетели защиты и советские шпионы – евреи, но предпочитали не замечать этого, потому что считали и Америку, и Советский Союз чисто идеологическими образованиями[460].
Были и другие причины, по которым отождествление коммунизма с еврейством представлялось неправомерным. Во-первых, не подлежало сомнению, что еврейская революция выдохлась. Среди коммунистов и советских агентов в Соединенных Штатах по-прежнему преобладали евреи, но абсолютное число еврейских коммунистов все время сокращалось, а их роль в еврейской жизни становилась все менее заметной. На процессе Розенбергов и судья, и государственный обвинитель были евреями. Это было не только результатом сознательной попытки создать зримый противовес обвиняемым (использовавшим свое еврейство для защиты), но и верным отражением новой послевоенной реальности. Дети Бейлки повернулись от коммунизма к еврейскому национализму в то же время и по тем же причинам, что их советские братья и сестры: пакт между Сталиным и Гитлером, уничтожение европейского еврейства, создание государства Израиль и советский государственный антисемитизм. Но в первую очередь они отвернулись от коммунизма потому, что им было хорошо в Америке. Два послевоенных десятилетия стали свидетелями превращения евреев в самую богатую, образованную, политически влиятельную и профессионально квалифицированную этнорелигиозную группу в Соединенных Штатах. Как в Вене и Будапеште времен
Они переезжали из Бруклина на Манхэттен, из Нижнего Ист-Сайда в Верхний, из городов в пригороды, из средней школы Уикуахик в Ньюарке на улицу Аркади Хилл в Старом Римроке. В “Американской пасторали” Филипа Рота еврейский делец, “поднявшийся из трущоб” с грубой напористостью шолом-алейхемовского Педоцура, производит на свет “домашнего Аполлона” по прозвищу Швед. Отец – из “ограниченных людей с безграничной энергией; людей, скорых на дружбу и охочих до вражды”. Сын мягок, ровен и внимателен к окружающим. В отце росту “не больше пяти футов семи-восьми дюймов”; сын “чертовски красив – большой, сочный и румяный, как Джонни – Яблочное Семечко”. Отец карабкается все выше и выше; сын женится на мисс Нью-Джерси (христианке), селится в доме своей мечты и празднует американский успех в “отделенном от религии” пространстве “американской пасторали
Праздничные обеды в доме Шведа в Старом Римроке – двойники праздничных обедов в квартире Гайстеров в московском доме правительства. Более или менее выдуманный Швед (Сеймур Ирвинг Левов) родился в 1927 году; вполне реальная Инна Ароновна Гайстер старше его на два года. Обоих произвели на свет преуспевающие отцы (бизнесмен Педоцур и революционер Перчик) и любящие матери (смиренная Бейлка и энергичная Годл). У обоих было счастливое детство, у обоих появились нееврейские родственники, и оба обожали свои страны, делавшие сказку былью. Успешные американские евреи 1940-х и 1950-х годов любили Америку так же страстно, как в 1920-е и 1930-е годы их успешные советские родственники любили Советский Союз. Швед был американцем в той же мере, в какой Инна Гайстер была советским человеком. “Он жил в Америке так, словно та была его кожей. Все радости его юности были американскими радостями, все его успехи и все его счастье были американскими”. И для обоих Обретенный Рай обернулся сельской идиллией вновь найденной Аполлонии: дачной пасторалью Инны Гайстер и пригородной пасторалью Шведа-Левова. Как вспоминает Инна Гайстер,
с 35-го года мы стали жить на даче на Николиной горе… Поселок… расположился в прекрасном сосновом лесу на высокой горе в излучине Москва-реки. Место изумительное по красоте, одно из лучших в Подмосковье… Участок был прямо над рекой на высоком берегу. Дача была большая, двухэтажная, шесть комнат. Брат мамы Вениамин не без тайной зависти называл ее виллой… Около некоторых дач на реке были сделаны деревянные мостки для купания… Мы, девчонки, любили собираться у мостков под дачей Керженцева. Там было мелко и удобно купаться… Жизнь на даче была прекрасной[463].
Мечта бабелевских мальчиков осуществилась: они не только лучше всех учились, но и умели плавать – дети Годл, дети Хавы и вот теперь дети Бейлки. “Швед блистал как крайний в футболе, центровой в баскетболе и первый бейсмен в бейсболе”. В начале 1950-х он, уже будучи преуспевающим бизнесменом, любил возвращаться домой пешком – по елисейским полям “Штата-сада”:
Мимо белых оград выпасов, которые он так любил, мимо холмистых покосов, которые он так любил, мимо полей кукурузы, полей репы, амбаров, коров, лошадей, запруд, ручьев, родников, водопадиков, водяного кресса, хвощей, лугов, акров и акров леса, который он любил той щенячьей любовью, какой любит природу недавний сельский житель, пока не достигал столетних кленов, которые он так любил, и солидного старого каменного дома, который он тоже любил, – и на всем своем пути он воображал, что разбрасывает вокруг себя яблочные семена[464].
То было чудесное превращение советского и сионистского образца – с обретением аполлонийского языка, аполлонийского тела и, быть может, аполлонийской лучшей половины (так было у Шведа-Левова, но не у обитателей Палестины, где всем евреям суждено было стать просвещенными аполлонийцами, а всем нееврейским аполлонийцам суждено было остаться непросвещенными). Меркурианская голова была прочно приделана к атлетическому туловищу, пригородному ландшафту и главным социальным и политическим институтам страны. Комикс о Супермене был создан в 1934 году в Кливленде двумя еврейскими школьниками[465].