Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 69)

Американские еврейские интеллектуалы перестали быть бунтарями-изгнанниками и переквалифицировались в профессоров на твердом окладе. Подвижническая интеллигенция в русском стиле превратилась в когорту формально обученных интеллектуалов (“буржуазных специалистов”), организованных в профессиональные корпорации. К 1969 году на долю евреев (менее 3 % населения) приходилось 27 % преподавателей юридических факультетов, 23 % – медицинских и 22 % профессоров биохимии. В семнадцати наиболее престижных американских университетах евреи составляли 36 % профессоров права, 34 % социологов, 28 % экономистов, 26 % физиков, 24 % политологов, 22 % историков, 20 % философов и 20 % математиков. В 1949 году в Йельском колледже был один профессор-еврей; в 1970-м евреями были 18 % профессоров колледжа. Соединенные Штаты начали догонять Советский Союз по части еврейских достижений в то же самое время, когда Кремль решил положить конец еврейским достижениям в Советском Союзе. За два десятилетия обе страны добились серьезных успехов[466].

Переместившись в высшие слои американского общества, евреи приняли американскую официальную веру. В 1940-х и 1950-х годах либерализм сменил марксизм в качестве ортодоксии еврейских интеллектуалов (с “Либеральным воображением” Лайонела Триллинга в роли раннего манифеста). Подобно своим собратьям в Палестине и предвоенном СССР, американские евреи 1940-х и 1950-х годов с готовностью восприняли основополагающие принципы своей новой родины (все чаще называемые “иудеохристианскими”). Но в чем состояли эти принципы? Государственный либерализм, отделенный от христианства и племенного национализма, был полуверой: набором правовых норм, метафизических аксиом и отцов-основателей, наделенных трансцендентным смыслом, но слабо связанных с требованиями кровного родства и личного бессмертия. В той (довольно ограниченной) мере, в какой послевоенное американское государство было действительно отделено от христианства и племенного национализма, оно разработало новую концепцию своего предназначения и всеобщего благополучия. Оно стало терапевтическим и в значительной степени (подсознательно) фрейдистским[467].

Все современные государства развили в себе способность “попечения”, которая раньше ассоциировалась с семьей, церковью и врачом. В Соединенных Штатах организационные и интеллектуальные основы нового режима были заложены туземными реформаторами-“прогрессистами” (включая пропагандистов “профессионального консультирования” и “умственной гигиены”), но большинством базовых терминов и понятий новая идеология обязана фрейдизму. Доставив фрейдизм в Америку и усвоив его – на краткое время – как религию спасения, дети Тевье сделались американцами, сделав Америку более терапевтической. Как пишет Эндрю Р. Хайнце, “с помощью языка современной психологии евреи выписали американскому среднему классу моральный рецепт, который должен был породить общественный порядок, одновременно «хороший для евреев» и потенциально полезный для всех чужаков, желавших интегрироваться в американское общество”. Перефразируя Марка Шехнера, можно сказать, что превращение евреев в американцев требовало превращения революционеров в пациентов[468].

Фрейдизм был доктриной, рожденной еврейской революцией XIX столетия. Он имел те же семейные корни, что и марксизм, разделял его одержимость отцеубийством и воспроизвел (в миниатюрном масштабе) его организационную структуру. При этом спасение, обещанное фрейдизмом, было индивидуальным, временным и зависящим от приобретенной на рынке профессиональной компетенции. Фрейдизм стремился стать религией капитализма в той же мере, в какой марксизм стремился стать религией социализма: он предложил научное обоснование либеральной концепции одинокого и неисправимого человека, применил принципы политического либерализма к тайнам человеческой души и приспособил американскую Декларацию независимости к поиску личного искупления. Достижение индивидуального счастья – как и функционирование либерального государства – полагалось на управляемое несовершенство: наложения хрупких сдержек и противовесов на неискоренимые внутренние противоречия.

Но самым большим вкладом фрейдизма в американскую жизнь была общая психологическая ориентация и набор влиятельных формул. Точно так же как марксизм, провозглашенный множеством государств и движений, представляет собой мозаику истолкований, приписываемых местным пророкам-ревизионистам (Ленину, Мао, Ким Ир Сену, Грамши), фрейдизм был дальним отзвуком голоса его основоположника, часто более ясным и последовательным, чем оригинал. (Одно из существенных различий состоит в том, что марксисты имеют обыкновение настаивать на своем родстве с Марксом, даже если связь сомнительна, а фрейдисты часто отрицают или игнорируют свое происхождение – главным образом потому, что делят его с окружающим обществом.)

В Соединенных Штатах психотерапия стала оптимистической: лечение обещало исцеление, инстинкты поддавались организации, агрессивность и стремление к смерти преодолевались с помощью самосозерцания или использовались в интересах лечения. После Второй мировой войны и особенно с начала 1960-х годов большинство школ психотерапии переключилось с исцеления больных на утешение несчастных и (говоря словами Николаса Роуза) “оказание их «я» квалифицированной помощи в деле достижения счастья и самореализации посредством специальных методов самоизучения… и нового словаря чувств”. Зло стало симптомом излечимого заболевания, а большинство больных – жертвами собственной психики, детства, родителей, нянек и соседей (а не “социального строя”). Все люди были нормальными, а всякий нормальный человек – “неприспособленным”. Все счастливые семьи оказались неблагополучными (и тем похожими друг на друга), все дети – травмированными, а все взрослые – хроническими жертвами равнодушия и домогательств. Священники стали психотерапевтами, психотерапевты – священниками, а государство, по-прежнему отделенное от традиционных церквей, все больше заботилось о том, чтобы исповеди граждан были услышаны социальными работниками, тюремными поручителями, семейными консультантами, школьными психологами и специалистами по преодолению личного горя. Менеджеры повышали производительность труда не путем подавления иррационального начала, а путем его творческого и научного использования (с помощью соответствующих консультантов). Семья стала школой психологически приспособленных личностей (т. е. будущих взрослых, не травмированных в детстве)[469].

Эти явления так же далеки от фрейдистского психоанализа, как Куба Фиделя Кастро от “Манифеста Коммунистической партии”, но все они – следствия психологической революции, самым влиятельным пророком которой был Фрейд. Достоевский открыл человека из подполья, но диагноз Достоевскому, а также Кафке, Прусту, Джойсу и каждому из их прототипов и творений поставил Фрейд. Фрейд свел воедино то, что набоковский Пнин назвал “коммунистическим микрокосмом”: он произвел на свет язык, теодицею и медицинский диагноз нового мира. Как пишет Филип Рифф в “Триумфе терапии”, “не будь Фрейда, откуда бы мы знали, как жить без цели более высокой, чем устойчивое чувство собственного благополучия? Фрейд систематизировал наше неверие, он создал самую вдохновенную из всех антивер, предложенных нашей пострелигиозной культуре”[470].

Культ Фрейда и его терапевтические методы прожили недолго, но дело его живет и побеждает. Подобно марксизму, фрейдизм преуспел в качестве интеллектуальной программы; подобно марксизму, он никогда не был наукой и не оправдал себя как религия. Он не оправдал себя как религия, потому что, подобно марксизму, не понял природы бессмертия и не смог пережить первого поколения верующих.

Люди живут племенами. Все традиционные религии, включая иудаизм, – религии племенные. Величайшие революции против племенной избранности, христианство и ислам, выжили потому, что признали кровнородственные привязанности, освятили брак, канонизировали половые и диетические ограничения и превратились в подобие наций (тело церкви, Умма). Результатом упадка христианства стал подъем национализма: права человека с трудом выходили за рамки прав гражданина; гражданство при ближайшем рассмотрении оказалось более или менее этническим.

И марксизм, и фрейдизм бились над загадкой капитализма и либерализма, отказываясь признать реальность и силу национализма. Указанные ими пути к спасению (коллективный и индивидуальный) не были укоренены в домашних культах, брачной политике и диетических табу. Ни марксизм, ни фрейдизм не могли наследоваться или осмысленно передаваться из поколения в поколение посредством череды семейных ритуалов. Оба проиграли национализму, так и не поняв, что с ними происходит. В Советском Союзе марксизм как революционная вера не пережил революционеров: переродившись в задрапированный национализм, он испустил дух вместе с последним верховным наследником Большого террора. В Соединенных Штатах фрейдизм как религия спасения разделил судьбу военного поколения и превратился в доктрину племенного (равно как и личного) счастья и жертвенности.

Марксизм и фрейдизм были порождены и с энтузиазмом восприняты эмансипированными евреями, которые добились выдающихся успехов при капитализме, не прибегая к спасительному прикрытию национализма. В Советском Союзе евреи пострадали от растущего русского национализма. В Соединенных Штатах евреи выиграли от роста этнической политики.