Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 70)

Фрейдизм завоевал Соединенныe Штаты потому, что Соединенные Штаты, подобно европейским евреям, добились выдающихся успехов при капитализме, не прибегая к спасительному прикрытию национализма. Политический (а не племенной) национализм Соединенных Штатов требует постоянных внутривенных вливаний. Одним из таких вливаний стал фрейдизм; другим является племенная раздробленность, часто в форме религии. В Мекке безродного космополитизма этнорелигиозные лояльности – необходимая часть социального договора. Именно поэтому Америка – самое религиозное из всех современных обществ, и именно поэтому американские евреи, исчерпав скромные ресурсы марксизма и фрейдизма, стали американцами, превратившись в (еврейских) националистов.

Вступив в общественные институты Америки, еврейские интеллектуалы ощутили потребность обратиться в евреев, а еврейские традиционалисты ощутили свою правоту в деле сохранения традиции. В течение двух послевоенных десятилетий эту традицию чаще всего представляла память о местечке – местечке, избавленном от его экономической функции и гойского окружения (не считая погромов); местечке, сравнимом с сельским отечеством всех прочих иммигрантов, местечке, воплощавшем благочестие и духовное единение родового гнезда; местечке тем более лучезарном, что его больше не было.

Поход за утраченным прошлым и осмысленным настоящим начался в 1943 году с книги Мориса Самуэла “Мир Шолом-Алейхема” – “своего рода паломничества в жизнь обитателей мира, который еще вчера – по меркам истории – населяли дедушки и бабушки нескольких миллионов американских граждан”. Тевье и его жена Голда были подлинными Авраамом и Саррой американских евреев – точно так же, как творчество Шолом-Алейхема (“простой народ, воплощенный в слове… коллективный голос еврейского самовыражения”) было их новым Пятикнижием. Чтобы стать достойными американцами, евреи должны были снова стать Избранным Народом. “Изучение истории никогда не устареет, а знакомство с жизнью своих дедов и бабок есть прекрасное введение в историю. Особенно этих дедов и бабок – они были людьми замечательными”[471].

Следующей вехой паломничества стала “Жизнь с народом”, популярный этнографический “портрет местечка”, опубликованный в 1952 году при содействии возглавляемого Руфью Бенедикт проекта “Исследования современных культур” при Колумбийском университете. Как писала в предисловии к книге Маргарет Мид, “эта книга представляет собой этнографическое исследование культуры, которой больше нет и которая продолжает жить только в воспоминаниях и – частично и видоизмененно – в поведении ее представителей, ныне рассеянных по всему свету и воспитывающих своих детей совсем иначе: как американцев, как израильтян или как колхозников преобразившихся стран Восточной Европы”[472].

То была книга о Тевье, написанная для детей Бейлки.

Эта книга – попытка воспользоваться средствами нашей этнографической науки для дела сохранения хотя бы части формы и содержания, богатства и красоты жизни восточноевропейских местечек, какой она была до Первой мировой войны, а кое-где – и до Второй мировой войны, – жизни, сохранившейся в памяти тех, кто вырос в местечках, и в памяти евреев других стран, еще не забывших рассказов своих бабушек и дедушек о радостной суматохе, которой сопровождалась подготовка к праздникам, или о страстном ожидании, с которым дед выискивал во внуке признаки интеллектуальной одаренности. Сохраняется она и в памяти тех, кто [подобно самой Маргарет Мид], не будучи евреями по рождению, смог когда-либо согреть руки у местечкового огня или заострить свой ум на многогранном оселке талмудических рассуждений[473].

“Жизнь с народом” начинается с описания кануна субботы и до конца сохраняет теплое мерцание праздничных свечей. Темнеющие комнаты Бабеля с “желтыми глазами бабушки” и “душные” комнаты дедушки и бабушки Мандельштама с их “черно-желтыми шелковыми платками” превращаются в рембрандтовские золотистые интерьеры, одновременно далекие и интимные, или в мерцающие отражения Дня благодарения, “американской пасторали par excellence”. Тем более уместно, что одним из двух редакторов книги и, согласно Маргарет Мид, “душой нашего семинара” стал Марк Зборовский, “который сочетал в себе опыт жизни в местечках Украины и Польши с квалификацией историка и этнографа, позволявшей ему интерпретировать то, что он помнил, что прочитал и что почерпнул из новых материалов, составленных участниками проекта на базе устных опросов и письменных источников. Для него эта книга стала исполнением плана, который он вынашивал долгие годы”[474].

Как сама книга и большинство ее читателей, Марк Зборовский олицетворял преемственность между местечковой субботой и американским Днем благодарения, домом в Касрилевке и ученой ностальгией, еврейским самосознанием и новым еврейским самосознанием. Впрочем, это не все, что он олицетворял. В 1930-е годы Зборовский (он же агент советской разведки Etienne) проник в троцкистскую организацию во Франции, стал ближайшим соратником сына Троцкого Льва Седова, помогал издавать “Бюллетень оппозиции”, получил неограниченный доступ к европейскому архиву Троцкого (часть которого вскоре после этого исчезла), поддерживал связи с уцелевшими советскими троцкистами, а в 1938 году устроил Седова в маленькую частную клинику, где тот умер при загадочных обстоятельствах после операции аппендицита. После смерти Седова Зборовский возглавил Русскую секцию Четвертого Интернационала. В 1941 году он иммигрировал в Соединенные Штаты, где сделал научную карьеру, не оставляя работы провокатора (которая состояла в том, чтобы завязывать дружбу с беглецами из Советского Союза, а потом предавать их советским агентам)[475].

Но главным событием в истории идишистской ностальгии стала постановка бродвейского мюзикла “Скрипач на крыше” в 1964 году и его экранизация в 1971-м. Тевье, как обнаружилось, был не только олицетворением традиционного еврейства, но и пророком американизма. Исчезли его безудержные монологи, стилистические эксцентричности и донкихотские затеи, исчезли одиночество, бездомность и хвастовство. Бродвейский и голливудский Тевье превратился в аполлонийского патриарха: “чертовски красивого – большого, сочного и румяного, как Джонни – Яблочное Семечко”. Идишизация пригородных американцев требовала американизации всеобщего еврейского дедушки. Тевье не просто воплощал традицию – он лучше других понимал ценность прогресса, свободы выбора, прав личности и малой семьи. Дом, в который он переехал бы, “если б был богатым”, похож на дом Шведа-Левова в Нью-Джерси (множество комнат, лестницы, ведущие вверх, лестницы, ведущие вниз), а любовь, которую он проповедует старой Голде, есть романтическая любовь, которой он научился у своих мятежных дочерей и американских внуков. Единственный свободный выбор, который внушает ему некоторые сомнения, это выбор супруга вне своего народа – потому что если все будут поступать, как Хава, то Тевье останется без еврейских внуков, для которых он мог бы стать хорошим еврейским дедушкой (“гоем всякий может быть, а евреем родиться надо”). Но и здесь ему удается найти разумный компромисс: он благословляет “смешанную” пару, не обращаясь к ней напрямую. Хава и ее гойский сожитель наказаны, но не отвергнуты[476].

Из всех замечательных поступков бродвейского и голливудского Тевье самый замечательный и самый естественный – это его решение эмигрировать в Америку: ту самую Америку, которую так презирает первоначальный Тевье, ту самую, которая в книге Шолом-Алейхема служит достойным прибежищем жулика Педоцура и его многострадальной Бейлки. Книга завершается смертью Голды и “переездом” Тевье:

Чего уж там вокруг да около ходить – мы, евреи, самый лучший, самый умный народ. “Mi ke’amkho yisro’eyl goy ekhod”, как сказал пророк, – разве можно сравнить гоя с евреем? Гоем всякий может быть, а евреем родиться надо. “Ashrekho yisro’el” – выходит, счастье мне привалило, потому как иначе разве узнал бы я, что это такое – быть бездомным и скитаться по свету, не зная, где можно голову приклонить две ночи кряду?[477]

В конце “Скрипача на крыше” Тевье, Голда и две их дочери собираются уезжать в Америку. Одна из дочерей – маленькая Бейлка; Педоцур отсутствует вовсе; причина отъезда – антисемитские преследования. Это чрезвычайно важная часть генеалогии американских евреев. У Шолом-Алейхема Тевье изгоняют из дома в результате правительственного указа, запрещающего евреям жить в сельской местности, но настоящая причина трагедии, как понимает ее сам Тевье, это загадочные пути Господни (“Он – отец милосердый… счеты со мной сводит”) и, разумеется, “нынешние дети”, которые “чересчур умны” и слишком готовы увлекаться – “с головой и сердцем, с душой и телом!”. Что до местных “амалекитян”, то до битья окон дело так и не дошло. “Выноси самовар, – сказали они, – чайку попьем. А коли поставишь всей деревне от доброты своей полбутылки водки, так мы и за здоровье твое выпьем, потому как ты еврей умный и Божий человек, вот ты кто…” В Соединенных Штатах 1960-х годов (и в Советском Союзе 1950-х) такое окончание книги не казалось правдоподобным. Первое действие мюзикла заканчивается погромом (о котором в книге нет ни слова), второе – мрачным шествием еврейских семей, уносящих свой скудный скарб в изгнание. С точки зрения американских внуков Тевье, локомотивом еврейской истории было антиеврейское насилие. Согласно мюзиклу, никакой еврейской революции – и никакой русской революции, если не считать погромов, – в жизни восточноевропейских евреев не было. Евреи были уникальны в Российской империи, но не были – пока – уникальны в Соединенных Штатах. Как пишет Сет Волиц, “в мюзикле Тевье превращается в еврейского пилигрима, жертву религиозных преследований, беженца из нетерпимой Европы в Америку, страну исполнения желаний”[478].