Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 53)

Связь евреев с Советским государством была главной темой антиеврейских писем, перехваченных ленинградским ОГПУ в середине 1920-х годов. “Еврейское засилье абсолютное” (октябрь 1924-го); “вся пресса в руках евреев” (июнь 1925-го); “евреи большей частью живут великолепно, в их руках в данное время все, что торговля, что служба” (сентябрь 1925-го); “каждый ребенок знает, что Советское правительство является еврейским правительством” (сентябрь 1925-го). Некоторых представителей дореволюционной элиты, в частности, возмущало введение “антибуржуазных” квот в учебных заведениях и последующее возвышение еврейских иммигрантов в качестве новых культуртрегеров и “пролетарских” иконоборцев. В ноябре 1923 года искусствовед А. Анисимов писал своему пражскому коллеге: “Из ста экзаменующихся в Московском университете 78 – евреи. Итак, если русский университет теперь в Праге, то еврейский – в Москве”. Отец студента, которого должны были “вычистить” за чуждое происхождение, писал родственнику в Сербию: “Павел и его друзья ждут своей участи. Ну ясно, иерусалимские академики останутся, коммунисты, вообще партийные”. А согласно жене профессора Ленинградского университета, “во всех учреждениях принимаются рабочие или израилисты, интеллигенции живется очень тяжело”[360].

Михаил Булгаков не любил швондеров и считал, что евреи сыграли заметную (хотя определенно не главную) роль в том, что произошло с “великим городом Москвой”. Как он писал в дневнике после чтения “Роковых яиц” 28 декабря 1924 года на одном из “Никитинских субботников”, “там сидело человек 30, и ни один из них не только не писатель, но и вообще не понимает, что такое русская литература… Эти «Никитинские субботники» – затхлая, советская, рабская рвань, с густой примесью евреев”. Неделю спустя он и его друг М. (Дмитрий Стонов, писатель и еврейский иммигрант из черты оседлости) посетили редакцию журнала “Безбожник”.

Тираж, оказывается, 70 000 и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, входит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации… На столе, на сцене, лежит какая-то священная книга, возможно, Библия, над ней склонились какие-то две головы.

– Как в синагоге, – сказал М., выходя со мной…

[…]

Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера “Безбожника”, был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне. Соль в идее, ее можно доказать документально: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Не трудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены[361].

Партия относилась к подобным взглядам очень серьезно. Согласно записке Агитпропа в секретариат ЦК в августе 1926 года,

представление о том, что советская власть мирволит евреям, что она “жидовская власть”, что из-за евреев безработица и жилищная нужда, нехватка мест в вузах и рост розничных цен, спекуляция, – это представление широко прививается всеми враждебными элементами трудовым массам… Не встречая никакого сопротивления, антисемитская волна грозит в самом недалеком будущем предстать перед нами в виде серьезного политического вопроса[362].

Партия оказала должное сопротивление, и серьезным политическим вопросом (с точки зрения партии) волна эта так и не стала. Одним из методов борьбы был тайный надзор и репрессии. Большинство писем, перехваченных полицией (а их в 1924–1925 годах только через Ленинградское отделение политконтроля ОГПУ проходило около 1500 в месяц), сопровождалось “меморандумом” с именами отправителя и адресата и выдержками, представлявшими интерес для ОГПУ. Все процитированные письма (за исключением письма Анисимова, полученного из другого источника) были переданы в Отдел по борьбе с контрреволюцией (КРО) или в Секретно-оперативную часть (СОЧ) на предмет принятия дальнейших мер. В марте 1925 года были расстреляны семеро русских националистов, выступавших (среди прочего) за ниспровержение коммунистически-еврейской власти и “переселение евреев на свою родину в Палестину”[363].

Другая – непоследовательная, нескоординированная и более или менее индивидуальная – стратегия заключалась в том, что видные руководители еврейского происхождения старались быть менее видными или скрывали свое еврейское происхождение. Троцкий утверждает, что отказался занять пост комиссара внутренних дел из боязни дать врагам советской власти дополнительное антисемитское оружие, а Молотов вспоминает, как после смерти Ленина новым главой Советского правительства (Совнаркома) был назначен Рыков, а не более компетентный Каменев, потому что “в то время евреи занимали многие руководящие посты, хотя составляли невысокий процент населения страны”. Ни Троцкий, ни Каменев не считали себя евреями ни в каком смысле, кроме узкогенеалогического (“этнического”), но именно этот принцип был основным (а после введения в 1933-м паспортной системы – более или менее обязательным) в советской “национальной политике”. Когда в 1931 году Молотов запросил справку о национальном составе Центрального исполнительного комитета третьего созыва, Троцкий и Каменев попали в список тех, кто не заполнил соответствующую анкету, но чья национальность и так “общеизвестна”. Национальность Емельяна Ярославского (Губельмана) и Юрия Ларина (Лурье) не была общеизвестна; оба были официальными советскими борцами с антисемитизмом, и оба говорили о евреях в третьем лице[364].

Но, разумеется, самой деликатной “национальностью” была национальность Ленина. В 1924 году сестра Ленина Анна Ильинична узнала, что их дед с материнской стороны, Александр Дмитриевич Бланк, получил при рождении (в местечке Староконстантинов на Волыни) имя Сруль (Израиль) и что отца его звали Мошко Ицкович Бланк. Когда Каменев услышал об этом, он сказал: “Я всегда так думал”, – на что Бухарин будто бы ответил: “Что вы думаете, неважно. А вот что будем делать?” А сделали они – то есть партия в лице Института Ленина – вот что: признали открытие Ульяновых “неудобным для разглашения” и постановили “держать этот факт в секрете”. В 1932 и в 1934 году Анна Ильинична просила Сталина пересмотреть это решение на том основании, что ее находка является важным научным подтверждением “данных об исключительных способностях семитического племени” и о “чрезвычайно благотворном влиянии” еврейской крови “при смешанных браках на потомство”, а также мощным оружием в борьбе с антисемитизмом “вследствие того авторитета и той любви, которой Ильич пользуется в массах”. Еврейство Ленина, писала она, является наилучшим доказательством справедливости его мнения о том, что еврейской нации присущи особая “«цепкость» в борьбе” и высоко революционный дух. “Вообще же, – писала она в заключение, – я не знаю, какие могут быть у нас, коммунистов, мотивы для замолчания этого факта. Логически это из признания полного равноправия национальностей не вытекает”. В ответ Сталин распорядился “молчать… абсолютно”. Анна Ильинична подчинилась. Враги советской власти не получили дополнительного антисемитского оружия[365].

Другой способ решения проблемы непропорционального представительства евреев в высших эшелонах советского общества заключался в том, чтобы переместить некоторых из них в нижние эшелоны – или, вернее, превратить евреев в “нормальную” национальность, приделав меркурианскую голову к аполлонийскому телу. В 1920-х и начале 1930-х годов советская национальная политика активно поощряла этническое многообразие, этническую автономию и этнотерриториальную консолидацию. Согласно партийной ортодоксии (сформулированной Лениным и Сталиным еще до революции), тяжелое наследие “тюрьмы народов” можно преодолеть с помощью чуткости, такта и “коренизации”. Угнетавшиеся прежде народы так трепетно относятся к своим национальным особенностям, потому что их прежде угнетали. Конец угнетения и поощрение национальных особенностей приведут к исчезновению недоверия и – как следствие этого – к исчезновению трепетного отношения к национальным особенностям. Как писал Сталин в 1913 году, “меньшинство недовольно… отсутствием права родного языка. Дайте ему пользоваться родным языком – и недовольство пройдет само собой”. Восстановление доверия приведет к демистификации национальности и окончательному слиянию всех этнических групп при коммунизме. Национальность, как известно любому марксисту, – это фасад, за которым скрывается реальность классовой борьбы. Поощрение этнического многообразия – форма вежливости: ничто (как полагали большевики) не ценится так дорого и не стоит так дешево. Поощряя “национальные формы”, партия усиливала “социалистическое содержание”. Многообразие, утверждала она, кратчайший путь к единству. Лучшим памятником этой диалектики стала первая в истории этнотерриториальная федерация: Союз Советских Социалистических Республик[366].

Поскольку евреи считались угнетенной национальностью, политика по отношению к ним была такой же, как по отношению ко всем прочим угнетенным национальностям (т. е. ко всем национальностям, кроме русской). С религиозным дурманом и использованием культовых языков для светских целей необходимо было бороться (мусульманам, к примеру, пришлось отказаться от арабской письменности), но современная национальная культура заслуживала всяческой поддержки. Применительно к евреям это означало создание ряда этнотерриториальных единиц на Украине и в РСФСР и широкое распространение основанной на идише еврейской культуры (театра, прессы, школы и литературы во главе с Шолом-Алейхемом в роли еврейского Пушкина). Энтузиазм партийных идишистов был велик, но результаты их деятельности, достигнутые к 1934 году, когда Советское государство решило сделать передышку, оказались довольно скудными. Проблема заключалась не в сионизме, гебраизме и традиционном иудаизме, которые были ничтожными раздражителями по сравнению с трудностями, с которыми советское культурное строительство столкнулось, например, в Средней Азии. Проблема заключалась в том, что, по официальным марксистским меркам, евреи шли далеко впереди советского культурного строительства. Множество народов СССР не имели компактного района проживания на территории страны, еще больше народов СССР не умели, по мнению партии, отделить религию от этничности, но ни один народ СССР не содержал такого количества руководителей (напоминая, подобно иконописному Троцкому, треугольник вершиной вниз), не отличался столь мощным представительством в советской элите и не проявлял столь мало интереса как к нападкам государства на его религию, так и к поддержке государством его “национальной культуры”. Никакой другой народ не был таким советским, и никакой другой народ не проявлял такой готовности к отказу от своего языка, обрядов и традиционных мест проживания. Никакой другой народ, иначе говоря, не был столь меркурианским (сплошь голова и никакого тела) или столь революционным (сплошь молодость и никакой традиции)[367].