Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 55)
Существовало, согласно Ларину, три основных объяснения этого явления. Во-первых, экономическая “борьба за существование” в перенаселенных местечках создавала людей необычайно активных, гибких и решительных.
Условия быта развивали в тогдашнем еврейском городском населении особенную, исключительную энергию. Когда такой человек делался фабричным рабочим, нелегальным революционером или, после революции переезжая в Москву, делался работником наших учреждений и предприятий, он, конечно, своей энергией очень живо выдвигался. Тем более что основная масса русских рабочих у нас была деревенского происхождения и потому особой способностью к систематической активности не отличалась.
Во-вторых, евреи привыкли помогать друг другу. При старом режиме еврейские рабочие подвергались дискриминации:
В силу такого особого дополнительного угнетения среди этой части еврейского народа развивалась особенно сильная солидарность, особенно усиливалась готовность к взаимной помощи и поддержке. А эта особенно сильная солидарность была необходима и в революционной борьбе, и в партийной работе, и вообще является основной классовой добродетелью пролетариата… Понятно, таким образом, что в общем потоке революционного движения еврейский рабочий должен был выдвигаться в революционный актив в гораздо большем проценте, чем какой он составлял во всем пролетариате страны в целом.
Третье преимущество евреев перед русскими заключалось, по Ларину, в их более высоком уровне культуры. Для евреев образование всегда было главным путем к освобождению.
Десятки тысяч еврейской рабочей молодежи постоянно, годами, по ночам, сидели за книжкой, порываясь таким путем выбиться из тесного круга ограничений. Обычно это не удавалось… но приобретенная таким образом повышенная культурность шла потом на пользу в революционной борьбе[372].
Ничего неправильного в еврейских достижениях не было, но существовала – согласно партийным идеологам (евреям или неевреям) – определенная опасность, что при неограниченном росте они могут вступить в противоречие с принципом равенства наций и привести к взрыву антисемитизма. Меры, предложенные Лариным, не отличались от мер, предложенных Ярославским: нормализация евреев (в особенности путем перехода к земледелию), модернизация неевреев (в особенности путем повышения уровня образования) и мощная разъяснительная кампания среди неевреев относительно превосходства евреев (в том смысле, что его не существует или что оно существует по причинам одновременно основательным и временным).
Меры эти замечательны тем, что две из них увенчались успехом. Проект нормализации евреев провалился, но публичная атака на антисемитизм и беспрецедентный рост количества рабочих мест и вузовских вакансий для тысяч аполлонийцев в период первой пятилетки привели к желаемым результатам. Возможно, конечно, что Агитпроп преувеличивал опасность: по данным В. Измозика, только 0,9 % писем, перехваченных ленинградским ОГПУ между мартом 1925-го и январем 1926 года (67 из 7335), содержали отрицательные отзывы о евреях. Вполне вероятно и то, что – особенно в бывшей черте оседлости – традиционная нелюбовь к евреям и недовольство их ролью в Советском государстве существовали подспудно, лишь время от времени прорываясь сквозь официальные плакаты и запреты. Так или иначе, почти все авторы воспоминаний о жизни интеллигенции Москвы и Ленинграда 1930-х годов утверждают, что в то время не существовало ни враждебности к евреям, ни обычая навешивать этнические ярлыки. Даже с учетом ностальгического соблазна выдавать желаемое за действительное и того очевидного обстоятельства, что большинство мемуаристов – члены элиты, пишущие об элите, можно заключить, что новоиспеченная, самоуверенная, жизнерадостная и страстно патриотичная советская интеллигенция 1930-х годов содержала чрезвычайно высокий процент евреев и чрезвычайно незначительное количество их хулителей. Философ Виталий Рубин учился в одной из лучших московских школ. Больше половины его одноклассников были евреями.
Понятно, что еврейский вопрос там не возникал. И не только в негативно антисемитском его смысле – он не возникал вообще. Все евреи знали, что они евреи, но считалось, что все относящееся к еврейству – это дело прошлого. Я вспоминаю свое отношение к рассказам отца о его детстве, о хедере и о традиционном еврейском воспитании как о чем-то канувшем в Лету. Ко мне все это отношения уже не имело. При этом, правда, не было никакого активного намерения отказываться от своего еврейства. Этот вопрос просто не стоял[373].
Советский Союз пытался создать уникальную смесь аполлонизма с меркурианством, а быстро разраставшаяся советская интеллигенция состояла из ее благодарных потребителей. Дети евреев обретали аполлонийскую силу и воинственность; “дети рабочих” набирались меркурианской сообразительности и подвижности. И те и другие презирали своих родителей (как – по определению – полулюдей); и те и другие готовились в пророки. Василий Сталин как-то сказал своей младшей сестре Светлане: “А знаешь, наш отец раньше был грузином”. Или, как выразился мальчик Мотл из повести Шолом-Алейхема: “Мне хорошо, я сирота”[374].
В истории еврейского возвышения, отцеубийства и обращения в нееврейство нет ничего специфически советского. Специфически советским было лишь отсутствие конкуренции со стороны старой элиты, отсутствие входной платы, аналогичной крещению, и, до конца 1930-х годов, отсутствие официальной дискриминации (при условии идеологической чистоты). После победы революции и переезда в Москву муж Годл Перчик, всегда считавший себя “членом рода человеческого”, мог стать таковым по закону и, возможно, по роду деятельности. Если Перчик не погиб в Гражданскую войну и не присоединился к оппозиции, он имел все шансы возглавить издательство, народный комиссариат или “особое” учреждение, непосредственно отвечающее за идеологическую чистоту.
Советская тайная полиция – святая святых режима, известная после 1934 года как НКВД, – отличалась чрезвычайно высоким процентом представительства евреев. В январе 1937 года, в канун Большого террора, среди 111 “руководящих работников” НКВД насчитывалось 42 еврея, 35 русских, 8 латышей и 26 представителей прочих национальностей. Во главе 12 из 20 отделов и управлений НКВД (60 %, в том числе – государственной безопасности, тюрем, лагерей, милиции и депортаций) стояли люди, назвавшие себя по национальности евреями. Самое престижное и секретное из всех подразделений НКВД, Главное управление государственной безопасности, состояло из десяти отделов: главами семи из них (тюрем, охраны, контрразведки, особого, иностранного, секретно-политического и учетно-регистрационного) были выходцы из черты оседлости. Дипломатическая служба была почти исключительно еврейской специальностью (как и шпионаж в пользу Советского Союза в Западной Европе и особенно в Соединенных Штатах). Начальниками ГУЛАГа с 1930 года, когда он был сформирован, по ноябрь 1938-го, когда Большой террор в основном завершился, были евреи. Как писал об одном из своих персонажей по прозвищу Полтора Жида Бабель (сам когда-то служивший в тайной полиции, друживший с несколькими видными чекистами и в конце концов признавшийся в “терроризме” и “шпионаже”),
Особых еврейских целей у этих людей, разумеется, не было – как не было особых немецких целей у немецких чиновников и технократов царской России. Напротив, государство могло использовать их в качестве нелицеприятных полицейских и полномочных представителей именно потому, что они обладали меркурианскими навыками и отличались меркурианской чуждостью. Возникновение национальных государств сделало внутреннюю чуждость невозможной (черты, которые раньше гарантировали лояльность, теперь свидетельствовали об измене), но Советский Союз не был ни аполлонийской империей, ни национальным государством, а советские евреи не были обычными меркурианцами. До середины 1930-х годов СССР был бескомпромиссно универсалистским государством-кентавром, стремившимся создать идеальное сочетание меркурианства и аполлонизма (с временным упором на первое по причине российской склонности к последнему). Евреи играли в этом эксперименте ключевую роль и потому, что были традиционными меркурианцами, и потому, что искренне стремились превратиться в аполлонийцев. Родители наделили их навыками, необходимыми для успеха в советском обществе, а восстание против родителей сделало их образцом советского интернационализма. Евреи были относительно многочисленны в коридорах власти вследствие их традиционной энергии и образованности, а также вследствие их чрезвычайной преданности социализму (еврейскому нееврейству). Аполлонизированные меркурианцы приносили больше пользы, чем меркуризированные аполлонийцы.
Так или иначе, в начале 1937 года Годл боялась переписываться с сестрами, но имела неплохие шансы жить в элитном доме в центре Москвы (по соседству с Меромской, Гайстер, Орловой, Маркиш и многими другими); ездить отдыхать на Черноморское побережье и Северный Кавказ и иметь дачу, допуск в спецмагазины и няню или домработницу из деревни (у Маркишей были обе).