Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 37)

Неизвестно, произнес ли Ленин эти слова, но хорошо известно, что нечто подобное говорил, и не один раз, сам Горький. В 1910-х годах Горький был самым знаменитым в России писателем, самым почитаемым пророком и самым страстным юдофилом. Он не был членом партии большевиков, но сходился с ними в любви к подвижному пролетарию и ненависти к русскому и украинскому крестьянину, “дикому, сонному, приросшему к своей куче навоза” (как выразился Ленин). Горький был еще большим ницшеанцем, чем большевики: все традиции и религии, по его мнению, увековечивают рабство и посредственность, а первым подлинным иконоборцем является этимологически корректный пролетарий, который не производит ничего, кроме потомства (proles). Единственное средство против “свинцового” мещанства – революция, а величайшие революционеры в истории человечества – евреи[237]. “Старые крепкие дрожжи человечества, евреи всегда возвышали дух его, внося в мир беспокойные, благородные мысли, возбуждая в людях стремление к лучшему”. Наделенный “геройским” идеализмом, “все изучающий, все испытующий” еврей спас мир от покорности и самодовольства.

Этот идеализм, выражающийся в неустанном стремлении к переустройству мира на новых началах равенства и справедливости, – главная, а может, и единственная причина вражды к евреям. Они нарушают покой сытых и самодовольных и бросают луч света на темные стороны жизни. Своей энергией и воодушевлением они внесли в жизнь огонь и неутомимое искание правды. Они будили народы, не давая им покоя, и наконец – и это главное! – этот идеализм породил страшилище для владык – религию массы, социализм.

Нигде, согласно Горькому, в евреях не нуждались так отчаянно и не обращались с ними так плохо, как в России, где “расхлябанность” (обломовщина) была главной национальной чертой, а переход “из болота восточной косности на широкие пути западноевропейской культуры” – беспрецедентно тяжкой мукой. Еврейская традиция, которая “запрещает… всякое праздное, не основанное на труде удовольствие”, это “то самое, чего недостает нам, русским”. Ибо “где-то в глубине души русского человека – все равно, барин он или мужик, – живет маленький и скверный бес пассивного анархизма, он внушает нам небрежное и безразличное отношение к труду, обществу, народу, к самим себе”. И чем очевиднее тот факт, что “евреи больше европейцы, чем русские” и что еврей “как психический тип культурно выше, красивее русского”, тем сильнее негодуют покорные и самодовольные.

Если некоторые евреи умеют занять в жизни наиболее выгодные и сытые позиции, это объясняется их умением работать, экстазом, который они вносят в процесс труда, любовью “делать” и способностью любоваться делом. Еврей почти всегда лучший работник, чем русский, на это глупо злиться, этому надо учиться. И в деле личной наживы, и на арене общественного служения еврей носит больше страсти, чем многоглаголивый россиянин, и, в конце концов, какую бы чепуху ни пороли антисемиты, они не любят еврея только за то, что он явно лучше, ловчее, трудоспособнее их[238].

Понятие “ненависти к самому себе” (self-hate) основано на предположении, что неукоснительное почитание сородичей есть естественное состояние человека. В этом смысле все национальные интеллигенции являются “самоненавидящими”, поскольку они – по определению – не удовлетворены достижениями своих народов в сравнении с другими народами или по отношению к некоторой догме. Горьковская разновидность – горькая, горячая и безнадежная любовь раскаявшегося аполлонийца к прекрасным меркурианцам – становилась все более распространенной по мере того, как “пассивные анархисты” открывали для себя неуловимое очарование современной эпохи. Неотделимое от национализма (любви к самому себе), это чувство было не менее болезненным и страстным, чем влечение меркурианцев к аполлонийцам. Главные атрибуты каждой из сторон (сердце/ум, душа/тело, укорененность/подвижность и т. п.) оставались неизменными, но сила взаимного влечения возросла во сто крат – особенно в России, где местные аполлонийцы были защищены государственным национализмом почти так же слабо, как традиционные меркурианцы. В век универсального меркурианства трудность положения евреев состояла в том, что они оказались первыми среди равных без защиты государственного национализма (искусственного аполлонийства). Трудность положения русских состояла в том, что они оказались последними среди крупных европейских претендентов под защитой нереформированного старого режима (который утешал их не тем, что называл братьями, а тем, что настаивал на их вечном детстве). Результатом была любовь наравне с ненавистью: Горький, ненавидящий себя аполлониец, любил евреев так же страстно, как Бабель, ненавидящий себя еврей, любил Галину Аполлоновну.

Первая мировая война стала катастрофой для большинства российских меркурианцев. Война между национальными государствами оказалась губительной не только для государств, лишенных нации (Российской, Австро-Венгерской и Османской империй), но и для наций, лишенных государства, в особенности тех из них, которые жили среди других народов. Отцам и детям (патриархальным империям) пришлось хуже, чем братьям (либеральным национальным государствам). Тем, у кого не было родственных связей со своим государством, пришлось хуже всех.

На кавказском фронте массовые убийства османских армян и айсоров привели к притоку в Россию огромного числа беженцев. Однако большинство беженцев на российской территории были порождением российской политики. В ходе войны более миллиона жителей Российской империи подверглись депортации, интернированию, полицейскому надзору и конфискации имущества по причине их гражданства, национальности или вероисповедания. Подавляющее большинство составляли российские немцы и евреи, в которых видели потенциальных изменников, потому что они были связаны родственными узами с подданными враждебных государств, а также потому – как в случае турецких армян, – что они были заметными, преуспевающими меркурианцами. Наиболее шумная кампания велась под знаменем борьбы с “немецким засильем” в экономике и включала в себя ликвидацию фирм, имевших связи с “вражескими подданными”. Антиеврейские и антигерманские погромы составляли непременную часть военных мобилизаций. Самыми крупными из них – с точки зрения участия населения и финансового ущерба – были антигерманские беспорядки 26–29 мая 1915 года в Москве, в результате которых около 800 квартир и контор различных компаний были разгромлены. Широко распространенный взгляд на императорский двор как в некотором смысле немецкий сыграл важную роль в его падении два года спустя[239].

Тотальные войны выигрываются современными нациями, а современные нации состоят из по-братски равных сынов отечества. Царское государство пыталось создать сплоченную семью, изгоняя “неродных” сыновей, но не идя на серьезные уступки по линии братства (равенства граждан). Одним из следствий этой политики стал крах имперской государственности. Другим – конец роли немцев как главных российских меркурианцев. Третьим – распад черты оседлости и превращение евреев в меркурианцев новой многонациональной империи.

Русская революция была суммой крестьянских восстаний, крестовых походов, племенных войн, колониальных захватов и временных коалиций. Одним из слагаемых стала еврейская революция против еврейства. Погромы и депортации военного времени и сопутствовавшая им милитаризация апокалиптических идеологий – анархистской, националистической и марксистской – превратили бунт еврейских детей в массовую революцию. Во время смутного времени 1914–1921 годов многие евреи прятались, бежали и переезжали; десятки тысяч были убиты. Но большинство из тех, кто взялся за оружие, не остались дома, чтобы защищать жизнь и имущество своих родителей. Они ушли воевать за всемирное братство[240].

Когда бабелевский рассказчик пришел с Конармией в Галицию, он увидел присевшую к нищей земле “безглазую, щербатую” синагогу, “узкоплечих евреев, грустно торчащих на перекрестках” и “евреев в жилетах, с поднятыми плечами”, стоявших “у своих порогов, как ободранные птицы”. Повсюду царил вековой запах гнилой селедки и “протухшей кислоты испражнений”. “Местечко смердит в ожидании новой эры, и вместо людей по нему ходят слинявшие схемы пограничных несчастий”.

Здесь, “в удушливом плену” хасидизма, среди “бесноватых, лжецов и ротозеев”, при дворе “последнего рабби из чернобыльской династии” он нашел истинного пророка последнего исхода.

И вдруг я увидел юношу за спиной Гедали, юношу с лицом Спинозы, с могущественным лбом Спинозы, с чахлым лицом монахини. Он курил и вздрагивал, как беглец, приведенный в тюрьму после погони. Оборванный Мордхе [“горбатый старикашка, ростом не выше десятилетнего мальчика”] подкрался к нему сзади, вырвал папиросу изо рта и отбежал ко мне.

– Это – сын равви, Илья, – прохрипел Мордхе и придвинул ко мне кровоточащее мясо развороченных век, – проклятый сын, последний сын, непокорный сын…

И Мордхе погрозил юноше кулачком и плюнул ему в лицо[241].

Таков Первый акт Еврейской революции, написанный “братом” пророка – братом-пророком, чьи истории “предназначались для того, чтобы пережить забвение”[242]. Другой брат, “комсомольский поэт” Эдуард Багрицкий (Дзюбин), вспоминал свое собственное детство: