Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 24)
Евреи были не только героями самого эксцентричного на свете национализма; они были злодеями самого кровожадного. Нацизм был мессианским движением, обогатившим национализм детальной земной эсхатологией. Он бросил вызов современным религиям спасения, использовав нацию как инструмент погибели и искупления. Он сделал то, чего ни одна другая современная (т. е. антисовременная) религия спасения сделать не смогла: определил природу зла четко, научно и последовательно. Он сформулировал совершенную теодицею Века Национализма. Он создал зло по собственному образу и подобию.
Вопрос о происхождении зла является основным для любой концепции спасения. При этом все современные идеологии за исключением нацизма похожи на христианство в том отношении, что говорят об этом либо мало, либо малопонятно. Марксизм предложил туманную историю о первородном грехе отчуждения труда и не смог объяснить, какую роль в схеме революционного предопределения играют индивидуальные верующие. Более того, советский опыт показал, что марксизм – плохое руководство по очищению государства от скверны. Согласно доктрине партийной непогрешимости, несовершенство общества является следствием происков отдельно взятых врагов. Но кто эти враги и откуда они берутся? Как следует разоблачать и уничтожать “классовых врагов” в более или менее бесклассовом обществе? Марксизм ясного ответа не давал, ленинизм не предвидел массового возрождения уже истребленных врагов, а сталинские палачи так и не поняли, почему одних людей следует убивать, а других нет.
Фрейдизм обнаружил зло в душе отдельного человека и предложил курс лечения, но не мог гарантировать ни социального совершенства, ни цивилизации без недовольства. Зло можно было сдержать, но нельзя было искоренить. Сумма излеченных личностей не равнялась здоровому обществу.
Сионизм обещал создать здоровое общество, но обещание его не было универсальным, а концепция зла была слишком исторической, чтобы стать долгосрочной. Зло изгнания можно было преодолеть посредством физического возвращения домой. “Психологию диаспоры”, как и советское “буржуазное сознание”, предстояло победить честным трудом на благо здорового государства. Ее живучесть на земле Израиля не поддавалась легкому объяснению.
Нацизм уникален с точки зрения последовательности и простоты его теодицеи. Причиной разложения и отчуждения современного мира является одна раса – евреи. Евреи порочны от природы. Капитализм, либерализм, модернизм и коммунизм – еврейские изобретения. Уничтожение евреев должно спасти мир и возвестить пришествие тысячелетнего царства. Подобно марксизму и фрейдизму, нацизм черпал силы в сочетании трансцендентального откровения с языком науки. Общественные науки обрабатывали статистические данные о концентрации евреев в ключевых сферах современной жизни; расоведение обещало раскрыть тайны индивидуальной этничности и всеобщей истории; а различные отрасли медицины поставляли терминологию для описания проблемы зла и средства ее “окончательного решения”. Подобно сионизму и иудаизму, нацизм трактовал искупительное мессианство в национальном смысле; подобно марксизму и христианству, он предрекал кровавый очистительный апокалипсис как пролог к тысячелетнему царству; подобно фрейдизму, он использовал современную медицину в качестве инструмента спасения. В конце концов он превзошел их все, предложив простое решение проблемы происхождения зла в современном мире. Мир, управляемый Человеком, получил легко опознаваемое и исторически конкретное человеческое сообщество в качестве дьявола из плоти и крови. Само сообщество могло меняться, но очеловеченному и национализированному злу предстояла долгая жизнь. Когда нацистские пророки были разоблачены как самозванцы и уничтожены в ходе развязанного ими апокалипсиса, они сами стали дьяволами безбожного мира – единственным абсолютом постпрофетического века.
После Первой мировой войны евреи оказались в центре кризиса современной Европы и четырех самых грандиозных попыток его преодоления. Достигнув поразительных успехов в сферах деятельности, которые легли в основание современных государств – предпринимательстве, юриспруденции, медицине, журналистике и науке, – они были исключены из наций, которые эти государства воплощали и представляли. В Европе, облачавшей капиталистическую экономику и профессиональную этику в одежды национализма, евреи оказались призрачным племенем всесильных чужеземцев. В одном национальном государстве их чуждость стала главным символом националистической веры и оправданием методической кампании по их уничтожению. Но чуждость – также форма освобождения. Для большинства европейских евреев это означало три идеологических паломничества. Фрейдизм заключил союз с наднациональным (или многонациональным) либерализмом Соединенных Штатов; сионизм обещал построить еврейское национальное государство в Палестине; коммунизм олицетворял постнациональный мир с центром в Москве. История евреев XX века – это история одного Ада и трех Земель Обетованных.
Глава 3
Первая любовь Бабеля
– Молодой человек, а молодой человек, – проговорил вдруг подле меня чей-то голос, – разве позволительно глядеть так на чужих барышень?
На рубеже XX столетия большинство евреев Европы (5,2 из примерно 8,7 миллиона) жили в Российской империи, где они составляли около 4 % населения. Большинство евреев Российской империи (примерно 90 %) проживали в “черте оседлости”, за пределами которой им селиться не разрешалось. Большинство евреев черты оседлости (все, кроме крестьян и фабричных рабочих, которых было около 4 %) продолжали выполнять традиционную роль посредников между сельским населением и различными городскими рынками. Большинство еврейских посредников закупали, перевозили и перепродавали местную продукцию; предоставляли кредит под урожай и другие плоды сельского труда; арендовали поместья и обрабатывающие предприятия (сыромятни, винокурни, сахарные заводы) и управляли ими; держали кабаки и постоялые дворы; поставляли фабричные товары (в качестве торговцев вразнос, лавочников или оптовых импортеров); предоставляли профессиональные услуги (главным образом как врачи и аптекари) и занималась ремеслами (от сельских кузнецов, сапожников и портных до специализированных часовщиков и ювелиров). Пропорциональные соотношения разных занятий могли меняться, но связь евреев с сектором обслуживания (включая мелкий кустарный промысел) оставалась неразрывной[150].
Будучи традиционными меркурианцами, зависимыми от внешней чуждости и внутренней сплоченности, российские евреи продолжали жить в обособленных местах, говорить на идише, носить особую одежду, соблюдать сложные диетические табу, практиковать эндогамию и следовать множеству других обычаев, обеспечивавших сохранение коллективной памяти, чуждости, сплоченности, чистоты и надежды на спасение. Синагога, баня, хедер и дом способствовали организации пространства и социальных ритуалов, а многочисленные институты самоуправления помогали раввину и семье регулировать общественную жизнь, образование и благотворительность. Социальный статус и религиозная добродетель зависели от учености и богатства; ученость и богатство зависели друг от друга.
Взаимоотношения между большинством евреев черты оседлости и их по преимуществу крестьянской клиентурой следовали обычной модели меркурианско-аполлонийского сосуществования. Каждая из сторон считала другую нечистой, неясной, опасной, презренной и, в конечном счете, не имеющей отношения ни к общему прошлому, ни к будущему спасению. Социальное взаимодействие ограничивалось контактами коммерческого и бюрократического характера. Неевреи почти никогда не говорили на идише, и очень немногие из евреев владели языком своих украинских, литовских, латышских, молдавских и белорусских соседей в объеме, превосходившем “минимум слов, абсолютно необходимых для ведения дел”[151]. Все (и прежде всего сами евреи) считали, что евреи – народ некоренной, живущий во временном изгнании; что они не самодостаточны и зависят от покупателей и заказчиков и что страна – как ее ни называй – принадлежит местным аполлонийцам. История народа Израилева, которую каждый еврей по субботам переживал заново, не имела никакого отношения ни к его родному местечку, ни к городу Киеву; его море было Красным, а не Черным, а среди рек его памяти не было ни Днепра, ни Двины.
Ицику Мейеру из Касриловки сказано было, что это он, его жена и дети вышли из Египта. Он чувствовал, что сам был свидетелем десяти казней египетских, сам стоял на дальнем берегу Красного моря и видел, как стены воды рушатся на преследователей и накрывают их всех до последнего человека – всех, кроме фараона, сохраненного в поучение всем Торквемадам и Романовым[152].
Самыми важными – и, возможно, единственными – местными аполлонийцами, которых сохранила еврейская память, были грабители и убийцы XVII и XVIII столетий, а самым памятным из них (в роли современного Амана) был Богдан Хмельницкий, которого украинцы помнили как своего избавителя от католической неволи и (совсем ненадолго) еврейского шпионства. Роль евреев в памяти восточноевропейских крестьян была столь же незначительна, сколь и роль восточноевропейских крестьян в памяти евреев. Аполлонийцы предпочитают вспоминать сражения с другими аполлонийцами, а не сделки с меркурианцами (в то время как меркурианцы вспоминают дни, когда они были аполлонийцами). Главные злодеи казацкой мифологии – татары и поляки; евреи фигурируют в эпизодических ролях в роли польских агентов (каковыми они в экономическом смысле и являлись – особенно в качестве арендаторов и откупщиков)[153].