Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 23)

Сила национальных пантеонов состояла в их ненавязчивой повсеместности; важность семейных бунтов заключалась в их роли актов прозрения. Франц Боас вспоминает “незабываемый миг”, когда он впервые усомнился в авторитете традиции; с тех пор “все мои взгляды на жизнь общества определяются вопросом; как можем мы распознать оковы, в которых держит нас традиция? Ибо, только распознав их, мы сможем от них избавиться”.

Для большинства радикалов-евреев познание начиналось в лоне семьи. Как пишет Лео Левенталь, сын франкфуртского врача, “уклад моей семьи был, так сказать, символом всего, с чем я не желал иметь дело, – эрзац либерализма, эрзац Aufklärung, двойных стандартов”[144]. То же справедливо в отношении польских коммунистов Шатца, большинство которых говорили на идише и имели слабое представление о либерализме и Aufklärung:

Из каких бы семей – бедных или состоятельных, ассимилированных или традиционных – они ни происходили, общим для всех было острое ощущение разногласий с родителями. Ощущавшиеся как непреодолимые и выражавшиеся на повседневном уровне как невозможность понять друг друга и нежелание подчиниться, эти разногласия уводили их все дальше от мира, обычаев и ценностей их родителей[145].

Те, что побогаче, осуждали капиталистические наклонности своих отцов, те, что победнее, – их еврейство, однако главной причиной общего для них отвращения было подозрение, что капитализм и еврейство – это одно и то же. Каковы бы ни были отношения между иудаизмом и марксизмом, очень многие евреи соглашались с Марксом, не успев прочитать ничего из им написанного. “Эмансипация от торгашества и денег – следовательно, от практического, реального еврейства – была бы самоэмансипацией нашего времени”. Революция начинается дома – или, вернее, мировая революция началась в еврейском доме. Согласно Эндрю Яношу, во время красного террора в Венгрии комиссары Белы Куна “преследовали традиционных евреев с особой свирепостью”. Согласно Марджори Боултон, Людвик Заменхоф не мог посвятить себя созданию эсперанто, пока не порвал со своим “предателем” отцом. А 1 декабря 1889 года Александр Гельфанд (Парвус), русский еврей, международный финансист и будущий агент немецкого правительства, поместил в газете Sächsische Arbeiterzeitung следующее объявление: “Извещаем о рождении крепкого, жизнерадостного врага государства. Наш сын родился в Дрездене, утром 29 ноября… И хотя он родился на немецкой земле, у него нет родины”[146].

Трагедия сына Парвуса и детей многих других еврейских ученых, финансистов и революционеров состояла в том, что у других европейцев родина была. Даже капитализм, который Парвус с равным успехом подрывал и использовал, был упакован и доставлен национализмом. Даже либерализм, считавший универсальную чуждость естественным состоянием человека, организовывал людей в нации и обещал сплотить их de pluribus ипит. Даже “Марсельеза” стала национальным гимном.

Когда бездомные аполлонийцы высадились на новых меркурианских берегах, им объявили, что они у себя дома. Некоторым пришлось подождать, или пристроиться где-нибудь по соседству, или отрубить головы какому-то количеству самозванцев, но так или иначе каждому новому Улиссу предстояло добраться до своей собственной Итаки – кроме самого первого, который, как напророчил Данте, так и остался бездомным. Евреям не разрешали играть роль глобального племени (теперь это было предательством, а не нормальным для меркурианцев поведением), но и в местные племена их тоже не принимали. По словам Ханны Арендт, “нет сомнения в том, что евреи были единственным межъевропейским элементом в национализированной Европе”. Они же были единственными по-настоящему современными гражданами Европы. Но современность без национализма – голый капитализм. А голый капитализм, по мнению большинства европейцев, безнравствен. Как сказал Карл Маркс, “химерическая национальность еврея есть национальность торговца, вообще денежного человека… Общественная эмансипация еврея есть эмансипация общества от еврейства”[147].

Выйдя из гетто и местечек, евреи попали в новый мир, который был похож на старый в том отношении, что их умения и навыки считались полезными, но морально сомнительными. Было, впрочем, и существенное отличие: евреи больше не были официально признанными профессиональными чужаками, а следовательно, не обладали специальным мандатом на морально сомнительные занятия. Новая лицензия на аморальность принадлежала национализму, а официальные национализмы евреев не признавали. Каждый еврейский отец стал аморальным – либо потому, что оставался профессиональным чужаком, либо потому, что был современным гражданином без легитимного племени. И тот и другой были капиталистами; и тот и другой принадлежали к химерической национальности.

Два главных пророчества современности дали два разных ответа на вопрос о еврейской склонности к отцеубийству. Фрейдизм объявил ее универсальным недугом, утверждая, что единственный способ спасти либеральную цивилизацию состоит в том, чтобы контролировать эту склонность терапевтически (и взрослеть с соблюденьем приличий). Марксизм приписал ее пролетариату и призвал к более или менее метафорическому убийству всех плохих отцов в надежде спасти мир от иудаизма и избавить всех будущих детей от необходимости убивать своих родителей.

Но существовало и третье пророчество – такое же отцеубийственное, как и первые два, но гораздо более конкретное: современный еврейский национализм. Разве евреи не могут превратиться из химерической национальности в “нормальную”? Разве не могут иметь собственную Родину? Разве не могут защититься от капитализма в собственной игрушечной Аполлонии? Разве не могут спастись, подобно всем прочим, как нация? Большинство евреев сочло эту идею эксцентричной (избранный народ без Бога? кровь и почва идиша?), но некоторые решили попробовать[148].

“Нормальный” национализм начинается с обожествления родного языка и канонизации национального пантеона. Во второй половине XIX и первой четверти XX века идиш приобрел статус литературного языка (в отличие от местечкового “жаргона” или меркурианского тайного кода); впитал, посредством переводов, “сокровища мировой культуры” (т. е. светские пантеоны других современных наций); освоил великое множество жанров (став, таким образом, универсальным средством общения); и произвел на свет собственного Шекспира. Иначе говоря, он претерпел те же муки роста, что и русский за сто лет до того или норвежский в то же самое время. Гомер, Гете и Анатоль Франс переводились одновременно, как если бы они были современниками; красоту и гибкость идиша сочли замечательными, а Менделе Мойхер-Сфорим (Шолом Абрамович, 1835–1917) стал “дедушкой еврейской литературы”. И наконец, явился Шолом-Алейхем. Как сказал, от имени всех читающих на идише, Морис Самуэл, “трудно думать о нем как о «писателе». Он был воплощением народной речи. Он был в определенном смысле «анонимным» самовыражением еврейства”[149].

Все элементы “нормального” национализма были налицо – за исключением самого главного. Смысл национализма заключается в том, чтобы приспособить вновь созданную высокую культуру к местной аполлонийской мифологии, генеалогии и ландшафту; представить эту культуру воплощением “народного духа”; осовременить фольклор посредством фольклоризации современного государства. В случае евреев мало что из этого казалось осмысленным. У них не было ни особой привязанности к местному ландшафту, ни серьезных на него притязаний; их символически значимое прошлое коренилось совсем в другом месте, а их религия (презиравшая идиш) казалась неотделимой от их еврейства. Ни одно европейское государство не могло стать еврейской Землей Обетованной.

Более того, основанный на идише национализм мало что мог сделать для решения проблемы негероических отцов. Их можно было лакировать с сентиментальной иронией, их можно было оплакивать как мучеников, но нельзя было сделать вид, что они не были кочевыми посредниками (т. е. торговцами, шинкарями, ростовщиками и сапожниками, зависящими от клиентов-“гоев”). Нельзя было помочь еврейским сыновьям и дочерям в их поисках аполлонийского достоинства, утверждая, что прошлое идиша не было изгнанием. Да и зачем – если всеми признанных и уважаемых библейских героев можно было без труда найти в самой главной и по-прежнему полнокровной еврейской традиции? Начавшись как “нормальный”, национализм на идише оказался слишком странным, чтобы преуспеть в качестве массового движения. В ключевых сферах политики и мифотворчества он не мог тягаться с национализмом на иврите и мировым социализмом. Большинство евреев, преданных идишу (“языку еврейских масс”), были социалистами, а европейскими языками социализма – вопреки усилиям Бунда – были немецкий и русский.

Третьим великим еврейским пророчеством стал национализм, основанный на иврите. Подчеркнуто “ненормальный” в своих исходных посылках, он обещал полную и окончательную нормальность, увенчанную национальным государством и воинской честью. Идея состояла не в том, чтобы обожествить народную речь, а в том, чтобы профанировать язык Божий, не в том, чтобы превратить родной дом в Землю Обетованную, а в том, чтобы превратить Землю Обетованную в родной дом. Попытка преобразовать евреев в нормальную нацию не походила ни на один из существующих видов национализма. То был меркурианский национализм, предлагавший буквальное и по видимости светское прочтение мифа об изгнании; национализм, каравший Бога за то, что Он покарал народ Свой. Вечные горожане должны были превратиться в крестьян, а местные крестьяне должны были предстать в виде иноземных захватчиков. Сионизм был самым революционным из всех видов национализма. В своей светскости он был более религиозен, чем любое другое движение – за исключением социализма, его главного союзника и соперника.