Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 25)
Еврейские и нееврейские обитатели черты оседлости имели сходные взгляды на то, что их разделяет. Подобно всем меркурианцам и аполлонийцам, они видели друг в друге универсальные, взаимодополняющие оппозиции: душа и тело, ум и сердце, внешнее и внутреннее, кочевое и оседлое. По словам Марка Зборовского и Элизабет Герцог (чье описание основано на опросах бывших жителей местечек),
ребенок, росший в местечке, усваивал определенный набор противопоставлений и воспринимал одни типы поведения как характерные для евреев, а другие (противоположные им) как гойские. От евреев он ожидал уважения к уму, чувства меры, преклонения перед духовными ценностями, рациональной, целенаправленной деятельности, “прекрасной” семейной жизни. В гоях он видел противоположность всему перечисленному: преобладание телесного начала, излишеств, слепого инстинкта, половой распущенности и грубой силы. Первый перечень ассоциировался с евреями, второй – с гоями[154].
При взгляде с противоположной стороны перечни выглядели так же, но оценивались иначе. Ум, умеренность, ученость, рационализм и преданность семье (а также успехи по части предпринимательства) выглядели как лукавство, трусость, крючкотворство, зазнайство, клановость и жадность, а преобладание телесного начала, излишеств, инстинкта, распущенности и силы – как подлинность, искренность, душевность, щедрость и воинская доблесть. Эти оппозиции основывались на реальных различиях экономических ролей и культурных ценностей, подкреплялись новыми мифологиями (марксисты и разного рода националисты творчески использовали их, не подвергая существенному пересмотру) и воспроизводились повседневно, ритуально и иногда сознательно в личных контактах, молитвах, жестах и анекдотах.
Все нееврейские слова, обозначавшие еврея, были более или менее уничижительными и часто уменьшительными, ассоциировались с конкретными определениями (“хитрый”, “пархатый”) и продуктивно использовались для создания новых форм (таких как русское “жидиться”). Евреи были не менее пренебрежительны, но, как все меркурианцы, в большей степени озабочены осквернением – лингвистическим, диетическим и половым. “Гой”, “шейгец” (молодой гой) и “шикса” (гойская [т. е. “нечистая”] женщина) были не единственными уничижительными терминами (также использовавшимися для обозначения глупых или неотесанных евреев); большая часть разговорного словаря идиша, связанная с “гоями”, была потаенной и иносказательной. Согласно Гиршу Абрамовичу, литовские евреи прибегали к особому коду, когда говорили о своих нееврейских соседях: “Они называли их
Причиной было ритуальное табуирование (и, возможно, секретность): слова, относящиеся к гоям и их вере, были так же нечисты и потенциально опасны, как сами гои. (Те же приемы, в том числе шифрованные кальки для географических названий, широко используются в языках пара-романи[156].) Бабушка М. С. Альтмана называла Христа “не иначе как «мамзер» – незаконнорожденный. А когда однажды на улицах Уллы был крестный ход и носили кресты и иконы, бабушка спешно накрыла меня платком: «Чтоб твои светлые глаза не видели эту нечисть»”[157].
Были, разумеется, и другие причины избегать христианских процессий. В Снятине, родном местечке Иоахима Шенфельда в Восточной Галиции,
когда священник отправлялся соборовать умирающего христианина, евреи, едва заслышав звон колокольца в руках сопровождавшего его дьякона, быстро покидали улицы и запирались по домам и лавкам, чтобы христиане, опускавшиеся перед проходящим священником на колени, не обвинили их в не приличествующем такому моменту поведении – все преклоняют колени, а евреи остаются стоять. Этого вполне могло хватить для возбуждения антиеврейских беспорядков. То же происходило, когда, например, в праздник Тела Христова по улицам совершалось шествие с иконами и хоругвями. Ни один еврей не смел показаться на улице, потому что иначе его могли обвинить в осквернении святыни[158].
Евреи предохранялись от нечистоты при помощи сверхъестественных сил и “умных еврейских голов”; их аполлонийские соседи предпочитали физическую расправу. Насилие было неотъемлемой частью еврейско-крестьянских отношений: редко смертельное, оно постоянно присутствовало как возможность и воспоминание, как существенный элемент крестьянской мужественности и еврейской жертвенности. В Снятине
еврейские мальчики никогда не решались показываться на христианской улице – даже в сопровождении взрослых. Мальчики-христиане издевались над ними, кричали обидные слова, кидались камнями и натравливали на них собак. Те же мальчишки, просто смеха ради, загоняли на еврейские улицы свиней и швыряли навоз в открытые окна еврейских домов[159].
В Узлянах, неподалеку от Минска, “наиболее невинным из грозивших евреям зол было развлечение мальчишек: на Пасху они разбивали крутые крашеные яички, ударяя ими по зубам попадавшихся на улице еврейских мальчишек и девчонок”. Церковные праздники, ярмарочные дни, свадьбы и проводы рекрутов в армию были законными поводами для пьянства и драк, а если поблизости оказывались евреи, то и для нападений на них и их имущество. Превосходство “широкой души” над “еврейчиком” выражалось в насилии – точно так же, как превосходство “еврейской головы” над “глупым Иваном” проявлялось в процессе торга и конкуренции. Подобно всем меркурианцам и аполлонийцам, евреи черты оседлости и их соседи-крестьяне нуждались друг в друге, жили бок о бок друг с другом, боялись и презирали друг друга и никогда не переставали верить в собственное превосходство: евреи – побеждая крестьян в сражении умов и хвастаясь этим в своем кругу; крестьяне – избивая евреев за их еврейство и похваляясь перед всем честным народом.
Однако по большей части – пока сохранялось традиционное разделение труда – евреи и их соседи жили как “два одиночества”. Иван редко помышлял об Ицике Мейере – когда не напивался и не оплакивал свою загубленную жизнь. Для Ицика Мейера размышления об Иване были частью его работы, неизбежной составляющей мирской части недели[160].
В Российской империи не было способа определить степень правовой дискриминации, потому что не существовало общего стандарта, применимого ко всем подданным. Все, за исключением главы государства, принадлежали к группам, подвергавшимся тем или иным видам дискриминации. В России не было ни взаимозаменяемых граждан, ни единых законов, ни неотъемлемых прав. Вместо этого существовали сословия с особыми привилегиями, обязанностями и местными разновидностями, религии (включая ислам, ламаизм и обширный набор “язычников”), регулируемые отдельными установлениями, территориальные единицы (от Финляндии до Туркестана) с различным административным статусом и бесчисленные народности (“степные кочевники”, “бродячие инородцы”, “поляки”) со специальными льготами и ограничениями. Все были более или менее неравными, но в отсутствие единой правовой меры общая классификация по принципу неравенства не представлялась возможной. На евреев налагалось больше ограничений, чем на православных членов их сословий (в основном купцов и мещан), но любая попытка сравнить их положение со статусом казанских купцов, киргизских пастухов, “беспоповских” старообрядцев или крестьянского большинства Российской империи осмысленна лишь применительно к определенным привилегиям и ограничениям. “Тюрьма народов” была так же велика, как царские владения.
Среди царских подданных имелись разные меркурианские группы, от различных цыганских сообществ (представленных как в “богемной” сфере, так и в традиционных кузнечных и нищенских занятиях) до узкоспециализированных торговых посредников (несториан, караимов, бухарцев), российских пуритан-староверов (многочисленных среди богатейших промышленников и банкиров) и таких гигантов левантийской торговли, как греки (игравшие активную роль в черноморской коммерции, особенно в экспорте зерна) и армяне (доминировавшие в экономике Кавказа и некоторых регионов Юга России).
Но, разумеется, самыми главными меркурианцами Российской империи были немцы, которые со времен Петра Великого играли ключевую роль в имперской бюрократии, экономике и профессиональной жизни (подобно грекам-фанариотам и армянам в Османской империи). Опираясь на этническую и религиозную автономию, высокий уровень грамотности, сильные общинные институты, чувство культурного превосходства, международные родственные связи и специально культивируемые технические и лингвистические навыки, немцы были лицом (настоящим, из плоти и крови) бесконечной российской модернизации. Пропорциональное представительство балтийских немцев в университетах было наивысшим в Европе (около 300 на 100 000 населения в одном только Дерптском университете в 1830 году); среди выпускников Царскосельского лицея и Императорского училища правоведения немцы составляли примерно 38 %. С конца XVIII до начала XX века на долю немцев приходилось от 18 до 33 % высшего чиновничества, в первую очередь при императорском дворе, в офицерском корпусе, на дипломатической службе, в полиции и в провинциальной администрации (включая многие вновь присоединенные территории). Согласно Джону А. Армстронгу, в XIX веке немцы “ведали примерно половиной всех внешних сношений империи. Не менее показателен и тот факт, что даже в 1915 году (в пору антигерманизма Первой мировой войны) 16 из 53 высших чиновников Мининдела носили немецкие фамилии”. Как один из них писал в 1870 году, “мы внимательно следили за успехами российской политики в Европе, ибо почти все наши посланники в самых важных странах были дипломатами, с которыми мы были на «ты»”. В Санкт-Петербурге в 1869 году 20 % всех чиновников Департамента полиции Министерства внутренних дел числились немцами. В 1880-е годы российские немцы (1,4 % населения) занимали 62 % высших постов в министерствах почт и коммерции и 46 % в Военном министерстве. Многие из тех, кто сами не были членами элиты, служили российской землевладельческой аристократии в качестве учителей, экономов и финансистов. Роль немца-управляющего среднерусским поместьем мало чем отличалась от роли еврея-арендатора в черте оседлости[161].