Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 26)

Не все преторианские гвардии – или “имперские мамелюки”, как назвал российских немцев один славянофил, – состоят из меркурианцев, и, разумеется, не все меркурианцы состоят в мамелюках (хотя многие могли бы, поскольку главным требованием к мамелюкам является демонстративная чуждость и внутренняя сплоченность). Меркурианцами не были ни жившие у себя дома остзейские бароны, ни немецкие купцы немецкого города Риги, ни многочисленные немецкие крестьяне, импортированные во внутренние районы России. Очевидно, однако, что “немцы”, знакомые большинству российских горожан, были типичными меркурианскими посредниками и поставщиками услуг: ремесленниками, предпринимателями и профессионалами. В 1869 году 21 % всех немцев Санкт-Петербурга были заняты в металлообработке, 14 % работали часовщиками, ювелирами и другими квалифицированными ремесленниками; а 10–11 % – булочниками, портными и сапожниками. В том же году на долю немцев (составлявших около 6,8 % населения Санкт-Петербурга) приходилось 37 % часовщиков, 25 % булочников, 24 % владельцев текстильных фабрик, 23 % владельцев предприятий по обработке металлов, 37,8 % администраторов крупных предприятий, 30,8 % инженеров, 34,3 % врачей, 24,5 % школьных учителей, 29 % воспитателей и гувернеров. Немки составляли до 20,3 % “среднего медицинского персонала” (акушерки, сестры милосердия, хозяйки и работницы аптек), 26,5 % школьных учительниц, 23,8 % классных дам и гувернанток и 38,7 % учительниц музыки и пения. В 1905-м на долю немецких подданных русского царя приходилось 15,4 % корпоративных управляющих Москвы, 16,1 % – Варшавы, 21,9 % – Одессы, 47,1 % – Лодзи и 61,9 % – Риги. В 1900-м по империи в целом российские немцы (1,4 % населения) составляли до 20,1 % основателей компаний и 19,3 % их управляющих (самые высокие относительные показатели среди всех этнических групп). Важнейшие научные учреждения (включая Академию наук) и профессиональные ассоциации России изначально комплектовались немцами и – до середины XIX века, а иногда и позже – пользовались немецким языком в качестве основного[162].

Функциональные меркурианцы, естественно, стали символическими антагонистами. В то время как русский фольклор предпочитает вспоминать сражения со степными кочевниками (“татарами”), главными чужаками высокой культуры XIX века были, безусловно, немцы: не те, что жили в Германии и производили тексты, вещи и песни, которые следовало усвоить и превзойти, а свои, внутренние чужеземцы, которые служили России и отдельно взятым русским как портные, ученые, учителя, врачи, гробовщики и губернаторы и которые играли, mutatis mutandis, роль головы при русском сердце, разума при русской душе, сознательности при русской стихийности. Они олицетворяли расчетливость, распорядительность и дисциплину, чистоплотность, брезгливость и трезвость, бесцеремонность, бестактность и энергичность, сентиментальность, семейственность и отсутствие мужественности (или мужественность, нелепо преувеличенную). Они были полномочными послами современности, “homines rationalistici artificiales”, которых, в зависимости от обстоятельств, следовало опасаться, уважать или высмеивать. В двух плодотворнейших противопоставлениях русской культуры сонный Кутузов восстанавливает истинный “мир”, игнорируя военную эрудицию своих немецких советников, а спящий Обломов сохраняет ложный мир, уступая любовь своей жизни (и в конечном счете саму жизнь) жизнерадостно трудолюбивому Штольцу. Кутузов с Обломовым и Штольц с немецкими генералами – одни и те же люди. Ни те ни другие (ни “русские”, ни “немцы”) не могут существовать без своего зеркального отражения. Современное российское государство и русская национальная мифология XIX века были построены на этом противопоставлении и неизменно обсуждались в его терминах. Как бы странно это ни звучало в свете того, что произошло в XX веке, немцы были, по роду их занятий и символическому значению, евреями Центральной России (а также значительной части Восточной Европы). Или, вернее, русские немцы были для России тем, чем немецкие евреи были для Германии, – только в гораздо большей степени. Немецкие меркурианцы сыграли такую важную роль в формировании русского культурного самовосприятия, что и их существование, и их внезапное и полное исчезновение воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Отсутствие меркурианцев представляется столь же естественным и постоянным, сколь искусственным и временным кажется их присутствие[163].

До 1880-х годов евреи были малозаметны в российском государстве, русской мысли и на русских улицах. Официальная политика была такой же, как по отношению к другим “инородцам”, то есть колебалась между правовой автономией и различными формами “слияния”. Наиболее радикальные средства достижения этих целей – карательные экспедиции и депортации (как в Туркестане и на Кавказе) или насильственное обращение в православие и языковая русификация (как в случае алеутов и поляков) – к евреям не применялись. В остальном административный репертуар был знакомым: от отделения посредством территориальной сегрегации, экономической специализации, религиозной и судебной автономии, административного самоуправления и процентных норм до инкорпорации посредством воинского призыва, обращения в православие, казенного образования, сельскохозяйственной колонизации и усвоения “европейской одежды и обычаев”. Как и в случае большинства российских кочевников, к которым применялись примерно те же меры, воинский призыв был наименее популярной имперской повинностью (хотя евреи, жалуясь на него, выдвигали отличную от других – и характерно меркурианскую – причину, утверждая, что служба в армии несовместима с их экономической ролью и традиционным образом жизни). Официальное обоснование государственной политики тоже было знакомым: выгода для казны, защита православных и защита от православных – в случае отделения; административная стройность и “цивилизационная миссия” – в случае инкорпорации. Евреи были одним из подвидов российских “инородцев”: возможно, самые “хитрые”, но не такие “мятежные”, как чеченцы, не такие “дикие”, как тунгусы, не такие “фанатичные”, как сарты, и не такие вездесущие и безнадежно rationalistici artificiales, как немцы. Антисемитизм был распространен широко, но, по-видимому, не так широко, как антиисламизм, антиномадизм и антигерманизм, которые были тем более влиятельны, что их мало кто замечал и никто не стеснялся.

И все же есть смысл утверждать, что евреи были в определенном смысле первыми среди неравных. Они были самой большой общиной из тех, что не имели в России признанной родины, самой урбанизованной из всех российских народностей (49 % городского населения в 1897-м – в сравнении с 23 % у немцев и армян) и самой быстро растущей из всех национальных и религиозных групп Европы (в течение XIX века их количество возросло в пять раз). Кроме того, российская индустриализация конца XIX века оказала на них воздействие более существенное и непосредственное, чем на большинство других национально-религиозных общин, поскольку под угрозой оказалось само их существование в качестве специализированной касты. Освобождение крепостных, упадок помещичьего хозяйства и рост роли государства в экономике сделали положение традиционных меркурианских посредников экономически ненужным, юридически сомнительным и физически опасным. Государство взяло на себя сбор налогов, торговлю спиртным и значительную часть внешней торговли; помещики стали сдавать меньше земли в аренду и превратились в привилегированных конкурентов; крестьяне стали продавать больше своей продукции и также превратились в привилегированных конкурентов; промышленники-христиане превратились в конкурентов еще более привилегированных – и более компетентных; железная дорога разорила бродячих торговцев и возчиков; банки обанкротили менял; и все это, вместе взятое, вынуждало многих евреев обращаться к ремесленничеству (т. е. опускаться на дно еврейской иерархии общественного престижа), а многих еврейских ремесленников – заниматься надомным промыслом или наемным трудом (в мастерских и все чаще – на фабриках). И чем больше евреев перебиралось в города, тем масштабнее становилось насилие, которому они подвергались[164].

Государство, игравшее основную роль в индустриализации страны и, следовательно, в упадке традиционной еврейской экономики, делало все возможное, чтобы помешать бывшим посредникам найти новые сферы деятельности. Евреям не дозволялось занимать государственные должности (в том числе на железных дорогах) и проживать за пределами черты оседлости (а также в половине сельских местностей в ее пределах). Доступ к образованию ограничивался процентной нормой, а членство в профессиональных организациях регулировалось произвольно толкуемыми правилами. Официальной – и, очевидно, истинной – причиной политики ограничений было желание защитить православных купцов, учащихся и профессионалов от еврейской конкуренции, а православных крестьян – от еврейской “эксплуатации”. Государство, ранее использовавшее евреев для выжимания дохода из сельского населения, пыталось защитить крестьян, от которых по-прежнему зависело, от евреев, в которых больше не нуждалось. И чем больше оно защищало крестьян, тем серьезнее становился “еврейский вопрос”. Правительство не устраивало еврейских погромов, но оно способствовало их разжиганию, сгоняя еврейское население в переполненные города и ремесла и настаивая на индустриализации без отмены сегрегации. Венгрия и Германия рубежа веков (а позже и большинство западных соседей России) способствовали росту политического антисемитизма, сочетая этнический национализм с умеренно либеральным отношением к социальному и экономическому выдвижению евреев; Российская империя добилась того же, сочетая умеренный этнический национализм с политикой торможения еврейского выдвижения[165].