Юрий Sib – Пилот (страница 75)
Так, о чем то бишь я? Да. Матрац. Ну, это мы мгновенно. Пока расстелем по палубе в не надутом состоянии, а как погрузим болезных, так с имя прямо и подкачаем. И ничего этому компрессору не сделается. Потерпит разик. Не лопнет, небось! И не протискивать же страдальцев в пассажирский. Открою грузовой. В него слона пропихнуть можно… дались мне эти слоны… ну… вроде… бы… К вылету готов. Как там у Катеньки дела идут?
Спрыгнул аз многогрешный на землю и в дом нацелился. Отслеживать процесс и споспешествовать оказанию. Ой, мамуля дорогая, ой зазря я это сделал! Как бы Кате не пришлось штопать еще одного… пострадавшего. И не надо, не надо на меня рычать! И не надо так меня нюхать. И не надо… ой, мама дорогая… ну не надо меня так облизывать… нашли, вишь, сахарную косточку! Отставить драть мои белые штаны! Морс! Полундра! На помощь! Блин, ну а ты куда смотрел!? Кто это тут сам виноват? Я? Меня уже почти едят! Скалишься!? Ну, все! Все, я сказал! Ша! Уже никто никуда не идет. Уже все сидят на попе ровно! Хос-по-дя, а слюней-то, слюней… Пыхтят, да лижут… Дорвались… Нашлись, понимаешь, минетчицы… И нечего тут скалить зубы! Может мне и не нравится вовсе. Что это вы тут себе позволяете!? В конце-то концов… Не трогай конец, морда твоя аморально-бесстыжая, говорю тебе трижды!
Морс нагло исполнял мое приказание не покидать самолет, и спасать меня не собирался. А предовольно скалился, глядя из глубин салона, как три лохматых сволочи ростом с непарнокопытную гиену пускают слюни мне за шиворот. Я, уже довольно изрядно промокший, сидел под фюзеляжем, обняв руками коленки, как целочка-пушинка. А слюни на меня текли и капали… и капали… И мыслилось мне…
Вот когда с высоты пилотского сиденья смотришь бывало на собаку, не выглядит она сколь ни будь серьезной частицей мироздания. Так, блоха мелкая, на грани сред. Не больше. Но как же кардинально меняется мировоззрение, когда твоя голова находится на уровне ихних брюх… Как все же сильно зависит восприятие мира от кочки зрения!.. Сколь мелкими кажутся любые неприятности, когда с шершавых языков, трудолюбиво вылизывающих твой фейс, тягучая слюна льется тебе за пазуху. И ты решительно ничего не способен противопоставит искреннему дружелюбию этих так называемых друзей человека. Ибо стоит только попытаться оторвать седалище от планеты, как показное это дружелюбие моментально сменяется утробно-суровым таким рычанием и приходит понимание всей тщетности устремлений антропоида быть царем природы…
Сидел я долго. Вечность уже сидел я в раздумьях мрачных о непостижимости вселенной слабым человеческим разумом. Но рано или поздно всему приходит конец. На пороге явился Хозяин, влекущий в паре с Гриней, носилки с первым из. Я моментально был брошен на произвол судьбы, чем и воспользовался, стремительно покинув нагретое место, сделавшееся для меня юдолью скорби. Птичкой шизокрылой в ероплан вспорхнул.
Хозяин угрюмо обматерил моих угнетательниц, раболепно кинувшихся ему в ноги, и легким пинком освободив себе путь к самолету, подошел к люку. Выглядел мужик скверно. Бледный, всклокоченный какой-то. Шерстью зарос по самые ноздри. Вся башка всклокоченная с бородой вкупе сединой густо пронизаны. На вид нескладный какой-то. Телом жилистый, узловатый. Как буратин на гвоздиках сколоченный. Ладони черные, в жилах, перетружденные. И без рукопожатий видно, что силы в тех грабках количество немереное. Гайки, поди, без ключей отвинчивает клешнями своими. Вот трясутся только они у него как с недельного бодуна…
Добыл он в кармане трубку, кисет достал, трубку в него сунул, табаком на ощупь снарядил, и прикуривать принялся. Спички ломает подряд, матерится вполголоса, а прикурить не получается у него. Невмочь ему.
– Дай сюда.
Отнял я трубу, спички отнял. Раскурил ему и вернул. Заодно сам никотинчику хапнул. Так у меня в голове заштормило, дымком синим мозги затуманив, чуть из люка не сверзился.
– Как чо вышло-то?
– Дак, так и вышло. Засранцы мои на охоту подались. Да вишь ты как нарвались-от. Старший со штуцером, как всегда… он у меня добытчик. Промысловик. Четвертый год как сам промышляет. И мелкие, Далька с Петрухой на подстраховке у него с калашами… Прикрывают… доприкрывались, матьиху…
– Обычно у нас как устроено. Один из штуцера издаля шмальнет пару-тройку антилопок или там рогача коли под выстрел встанет. А другие от всякого случая с калашами наготове берегутся. Ну а как добудут мясо, так лебедушкой в УАЗ бортовой затрелюют, и бегом домой на разделку марш-марш. Демидовск жрать любит. Моя-то на колбасу да на копченость всякую перекрутит скотинку, вот нам и денежка. В этот раз по иному вышло. Стрелили сдуру свина, давно те сюда не забредали, а те озлились, да навалились в тридесять голов. Каки уж тут автоматы. Смели, как пудру сдули. Одно хоть успели мне в рацию крикнуть. А полверсты тут, рядом, я в бурбухайку, да туда. ПКСом кого покрошил, кого погнал. Успел ребятушек выхватить, да домой немешкая. Зойка моя их давай пеленать, а я мейдейкать… а тут и ты, аки ангел с небес… Дай тебе Боже…
– Да ладно тебе. Ты б уж, конечно, мимо проехал… Лишь бы не поздно…
– Да, уж… и, главно дело, уж стопиццот раз промышляли и со мной и без меня и завсегда все чинно бывало. Хоть со свиняками, хоть с рогачами, да хоть бы и с гиеной. Та правда все больше парами, в стаи не сбивается. Свинорылы, те как раз стаей ходют. Чтоб им ни дна, ни покрышки, блядям окаянным. А тут как с цепи соскочили, всем гамузом накинулись. Раньше как, шагов за пятьсот стрельнешь из штучки и порядок. И тишь да благодать. Встрепенутся оставшиеся, отбегуть полверсты, и траву щипать или там корешки какие роют. А тут как с цепи… Как с цепи!
Мужик снова полез за кисетом и нырнул в него трубкой. В этот раз прикурил сам и мне предложил. Я отказался. Чтоб отвлечь его от раздумий горьких, которые у него по кругу бесполезно бродили, решил я в сторону мысли повернуть.
– Слышь, брателло, а что ты все штуцер да штуцер? Это ж нарезняк, их уж полста лет не выделывают. Или ты двудулку так для солидности нарек?
– Не. Штуцер он штуцер и есть. Нарезной двенадцатый калибр. Нитроэкспресс называется. Как батя мне заповедал, я патроны ему Соколом-бездымкой заряжаю по весу строго-настрого, ну и пули, само собой, лью. Как положено. Ну и валю, невзирая на масцу живого весу. Чисто слонобой и есть. Рогача на жопу садит, тока в путь.
– От бати тебе, выходит, карамультук этот достался? – поддержал я беседу.
Хуторянин усмехнулся в бороду, помолчал. Зобнул трубочку. Снова ухмыльнулся. Помолчал.
– Это, брат, историческая реликвия выходит. Ну, ты, в школе поди учился, раз летчик, по истории, поди-тко слышал, как в пятом году бунтовали при Николашке? Дак вот, прадед мой в молодых годах тогда пребывал, и принял в том бунте активное и как теперь говорят, непосредственное участие. Когда усадьбу помещика тамошнего жгли, углядел он штуцер этот да и спер под шумок. К охоте склонность имел как все в роду у нас. Да так ловко, что и прижилась штучка у нас навеки. От прадеда к деду, от деда к отцу, от отца стал быть ко мне… от меня старшему должна…
Он вдруг тяжело сглотнул, плечи затряслись.
– Да ты рассказывай. Все уладится. Катя моя не просто погулять вышла. Специалистка она. Операционная медсестра. Людей резать-зашивать не впервой ей. Научена. Обойдется все коли, бог даст. Ты рогом-то в горе не упирайся, оно и промахнет мимо. Не накликай. Дальше рассказывай.
– А че тут рассказывать? Уж все и рассказал. Дед, как пороха бездымные пошли заряд потихоньку стал подбирать, помалу досыпая. Как бой стал добрый, так и снаряжаем до сель. Я из-за штуцера этого, смешно сказать, и сюда угодил. Как неисправимый браконьер. Эти мордатые себе и заповедники и заказники и ружжа миллионные, а как простой человек стрелит себе кабанчика семью кормить, так он сразу и браконьер. Судить яго ябать! Прадед стрелял, и до него стреляли, и дед и отец и я стрелял, стреляю и стрелять буду. И детки и внучики атож! Накося – выкуси! В общем, окрысились на меня егеря с ментами, штучку отнять нетерпелось им, да хрен там! Да только стренулся мне случаем человек, храни его Христос, да и сосватал на переезд. Десятый год уж тут кукуем да никак ищщо не нарадуемся. Хрен им теперь всем в грызло, да с корнишонами, а не штучка моя. Обрыбитесь. А то в суд, да кохискакция, а вот хуй имя в помаде. По-моему вышло!
Эк его разобрало, раскраснелся потомственный браконьер, ожил, сердешный. Ну и слава аллаху. А то видом вышел, краше в гроб кладут. Того гляди, к нему старик Кондратий постучится. Собрался я и дальше психотерапевтический сеанс продолжить, но выглянула Катенька моя и позвала мужика выгрузить потерпевших.
Минут через пяток на носилках самоделках подали первого.
Принял я у них тело с подобием египетской мумии и бережно в салон втянул. Мальчик? Девочка? По носу не определишь… остальное под бинтами. Нет, все ж девочка… Или таки мальчик? Бедолажка… Гриня поднялся на борт, молча помог разместить страждущее тело и, прихватив самодельные носилки, убежал за следующим. Зацепил я капельницу за одежный крючок, поправил малышке голову и принял следующего. Разместив того у другого борта, повторил процедуру. Третьего уложили посерединке.