Юрий Шиблев – Круг (страница 2)

Я бросил окурок на землю и затоптал его. Пора было идти.

Сумка через плечо казалась невесомой, в ней лежало только самое необходимое: документы, немного денег, смена белья и старая тетрадь в чёрной обложке, которую я не открывал с тех пор, как нашёл её среди вещей умершего дяди. Я не знал, зачем взял её с собой. Вернее, знал, но не хотел себе в этом признаваться.

Тропа чавкнула под ногами, принимая мой вес. Земля здесь была мягкой, податливой, напитанной недавними дождями, и каждый шаг отдавался тихим звуком, который лес подхватывал и гасил, не давая разлететься эхом. Я шёл медленно, неуверенно, как ходят люди, не привыкшие ходить по земле. В городе под ногами всегда было что-то твёрдое, асфальт, плитка, бетон и я никогда не задумывался о том, что земля может быть другой. Живой. Дышащей. Чужой.

Впереди было тихо. Так тихо, как не бывает даже в самой пустой городской квартире, потому что в городе всегда есть что-то: гул труб, шаги соседей за стеной, шум лифта, сирена скорой где-то вдалеке. Здесь не было ничего. Только лес, и небо, и я, чужой, лишний, как тот пластиковый стаканчик под навесом остановки.

Я поправил сумку на плече и пошёл дальше, не оборачиваясь — не потому, что не хотел, а потому, что знал: если обернусь, то увижу только пустую дорогу и серый туман, а это хуже, чем ничего.

Лес не кончался. Он тянулся во все стороны одинаково — серый, мокрый, равнодушный и чем дальше я уходил от остановки, тем больше мне казалось, что я иду не вперёд, а вглубь, в какое-то другое пространство, которое не измеряется километрами. В городе расстояние всегда имело смысл: от дома до метро пятнадцать минут, от метро до работы ещё десять, и ты знаешь, что если идти достаточно долго, то обязательно придёшь. Здесь этого знания не было. Здесь была только тропа, и деревья, и низкое небо над головой, и всё это никак не менялось, сколько бы я ни шёл.

Я остановился, чтобы перевести дух. Куртка, которая в городе казалась достаточно тёплой для октября, здесь, в лесу, пропиталась сыростью и стала тяжёлой, как будто впитала в себя всю влагу, висевшую в воздухе. Джинсы ниже колен были в грязи. Ботинки, городские, на тонкой подошве, скользили на мокрой земле, и я уже дважды едва не упал, хватаясь за ветки, которые обламывались в пальцах — мёртвые, трухлявые, не держащие веса. Я не был готов к этому месту. Оно не было враждебным, оно просто не замечало меня, как не замечает море пловца, который слишком далеко заплыл и теперь не может вернуться.

Я достал сигареты. В пачке оставалось ещё с полдюжины, и я закурил, стоя посреди тропы и глядя на лес, который смотрел на меня дуплами, трещинами в коре, пустотами между ветками, он смотрел без злобы, без интереса, как смотрит на чужака старый зверь, не решивший пока, опасен этот чужак или просто мимо проходит. Дым поднялся вверх и растаял, и мне вдруг подумалось, что я первый раз за долгое время остался наедине с собой. Не в квартире, где всегда можно включить телевизор или открыть ноутбук. Не на улице, где всегда есть прохожие, машины, витрины. А по-настоящему наедине, так, что слышно собственное дыхание и собственные мысли, от которых я бежал последние месяцы.

Мысли были нехорошие. Они возвращались к тому, о чём я не хотел думать, к тому вечеру, который всё изменил, к лицу человека, которого больше нет, к звуку, который до сих пор иногда снился мне по ночам. Я затянулся ещё раз и заставил себя смотреть на деревья. Деревья были безопаснее.

Где-то вдалеке, за пеленой тумана, мне почудилось движение. Я замер, не донеся сигарету до губ, и прислушался. Ничего. Только ветер, только редкие капли, срывающиеся с веток. Я постоял так с минуту, чувствуя, как пульс медленно возвращается к норме, и сказал себе: показалось. Лес играет с воображением. В городе я не замечал за собой мнительности, но здесь, в тишине, любой звук казался значительным, а любая тень была угрожающей.

Я затоптал окурок и двинулся дальше.

Тропа начала петлять. Она обходила поваленные стволы, которые лежали поперёк дороги, как мёртвые великаны, обросшие мхом и грибами, ныряла в низины, где под ногами хлюпала вода, взбиралась на пригорки, с которых открывался всё тот же вид: лес, лес, лес, до самого горизонта, бесконечный, уходящий в никуда. Я перестал считать время. Телефон я отключил ещё на остановке, чтобы не тратить заряд, а часов у меня не было, осталось только внутреннее чувство, которое говорило, что я иду уже больше часа, а может быть, и два.

Потом лес начал меняться. Не резко, не вдруг — постепенно, как меняется всё в природе. Сначала я заметил, что деревья стали реже. Потом что тропа стала шире, как будто по ней ходили чаще. Следом в воздухе появился запах, которого не было раньше: не прелая листва и не мокрая кора, а что-то другое. Дым. Пахло дымом, но не лесным пожаром, а печным, жилым, человеческим.

Я остановился. Сердце, которое весь последний час билось ровно и глухо, вдруг дало сбой, но не от страха, а от странного, почти забытого чувства. Там, впереди, были люди. Я ещё не видел их. Но я знал, что они там.

И я двинулся дальше, на запах дыма, который вёл меня теперь увереннее, чем тропа, и думал только о том, чтобы поскорее выйти к людям, хотя ещё утром я хотел быть один.

Я шёл на запах дыма, и лес постепенно отступал, не сразу, не резко, а так, как отступает вода во время отлива, оставляя после себя коряги, камни и мусор, принесённый течением. Деревья расступились, и тропа вывела меня на край широкой поляны, за которой начиналось что-то вроде просёлочной дороги, она была разбитой, с глубокими колеями, заполненными мутной водой, но всё же дороги, а не лесной тропы. Я остановился на краю леса и впервые за несколько часов увидел небо, не серые клочья между ветками, а целое небо, низкое, тяжёлое, но живое, с редкими просветами, в которых угадывалось заходящее солнце.

Посёлок лежал в низине, у реки, которую я не заметил сразу, потому что она была такой же серой, как и всё вокруг. Домов было немного, может быть, двадцать, может быть, тридцать и они стояли вдоль единственной улицы, уходящей куда-то за холм. Дома были старые, деревянные, с почерневшими от времени срубами и покосившимися заборами, но в некоторых окнах горел свет, он был жёлтый, тёплый, почти нереальный после бесконечного серого леса. Над крышами поднимался дым, не столбами, а жидкими прядями, которые ветер тут же прибивал к земле, и от этого казалось, что посёлок не стоит на месте, а медленно, неуверенно дышит.

Я вышел на дорогу и двинулся к домам. Ботинки тут же увязли в грязи, здесь на открытом месте, земля была ещё более раскисшей, чем в лесу, и каждый шаг давался с усилием. Я думал о том, как выгляжу со стороны: чужой, городской, в кожаной куртке и с сумкой через плечо, идущий неизвестно откуда и неизвестно зачем. В городе на меня никто не обращал внимания, ведь там каждый был сам по себе. Здесь, я чувствовал, на меня смотрели. Ещё не видя людей, я уже знал, что они здесь и что они заметили меня раньше, чем я заметил их.

Первым, кого я увидел, был старик. Он сидел на лавке у крайнего дома, закутанный в старый ватник, и курил, глядя на дорогу. Его лицо было тёмным от загара и ветра, а глаза были светлые, выцветшие, как старая джинса, они смотрели на меня без интереса, но и без враждебности. Он проводил меня взглядом, не сказав ни слова, и только когда я поравнялся с ним, коротко кивнул, но не мне, а скорее своим мыслям, как будто подтверждая что-то, что он знал заранее.

Я прошёл мимо. Улица была пуста, но я чувствовал присутствие людей за заборами, за занавесками, в тёмных проёмах окон. Где-то скрипнула дверь. Где-то звякнула цепь — собака, которую я не видел, но которая, видимо, сидела на привязи и не лаяла, а только слушала. Тишина здесь была другой, чем в лесу, она была не пустой, а наполненной, как будто кто-то только что говорил и замолчал при моём появлении.

На перекрёстке, если это конечно можно было назвать перекрёстком место, где от главной улицы отходила ещё одна, ещё более разбитая, уходящая к лесу стоял колодец. Старый, с деревянным срубом и ржавой цепью, на конце которой болталось пустое ведро. Рядом с колодцем стояла женщина, она была пожилая, в платке и тёмной длинной юбке и набирала воду. Она обернулась, когда я подошёл, и посмотрела на меня без испуга. Скорее с любопытством, как смотрят на редкую птицу, залетевшую не в те края.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она не ответила. Только оглядела меня с ног до головы, неспешно и вернулась к своему ведру. Я постоял ещё немного, чувствуя себя глупо, и уже хотел идти дальше, когда она заговорила, не оборачиваясь:

— Ты явно не местный.

— Нет.

— Ты идешь к Кругу?

Слово упало в тишину, как камень в колодец, так же глубоко, с оттяжкой. Я не сразу понял, что она имеет в виду, а когда понял, то не нашёлся, что ответить. Она выпрямилась, держа ведро в обеих руках, и посмотрела на меня всё с тем же спокойным, изучающим выражением.

— Иди дальше по дороге, — сказала она. — У леса. Там они.

И пошла прочь — медленно, тяжело, неся полное ведро перед собой, и вода чуть выплёскивалась через край, оставляя на земле тёмные пятна.

Я стоял у колодца и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Ведро на цепи чуть покачивалось от ветра. Где-то далеко, за домами, залаяла собака и снова стихла. Я достал сигареты, закурил и двинулся дальше по улице, туда, где, по словам старухи, был этот самый Круг.