Юрий Шиблев – Круг (страница 1)

Юрий Шиблев

Круг

Дядя умер в апреле, когда город уже начинал оттаивать после долгой зимы, но в воздухе ещё стояла та особенная сырость, что бывает только ранней весной, не осенняя, не промозглая, а какая-то больничная, пахнущая талым снегом, мокрым асфальтом и чем-то ещё, чего я не мог назвать. Рак. Долгая болезнь. Полгода в палате, где пахло хлоркой и варёной капустой, и редкие визиты, во время которых я сидел у его кровати и не знал, о чём говорить с человеком, который когда-то держал меня за руку в детстве, а теперь превратился в бледную тень самого себя, только кожа да кости, серое лицо, глаза, которые смотрели куда-то в потолок и видели там что-то, чего я не видел.

Он был очень замкнутым. Мало говорил. Много курил, пока мог. А когда не мог, то просто лежал и смотрел в окно, за которым ничего не было, кроме серого неба и голых веток тополя. Иногда он переводил взгляд на меня, он был долгий, изучающий, как будто хотел что-то сказать, но не решался. Я не спрашивал. Мне казалось, что ещё успею. Что смерть — это что-то, что случается с другими, не с нами. Я ошибался. Он умер в ночь на вторник, не сказав ни слова.

Квартиру я разбирал в мае. Она была маленькой, запущенной — старые обои в цветочек, продавленный диван, горы газет, которые он зачем-то хранил, хотя никогда не читал при мне. Пахло пылью, табаком и одиночеством и тем особенным запахом, который остаётся в жилье после смерти и не выветривается неделями. Я перебирал его вещи без цели, просто чтобы занять руки. Старые фотографии, на которых он был молодым и ещё не седым. Письма, которые он писал моей матери, но так и не отправил. Какие-то квитанции, рецепты, пустые пачки из-под сигарет.

И тетрадь.

Она лежала на антресолях, завёрнутая в целлофан и перемотанная скотчем, обычно так прячут то, что не должны найти, но и не могут выбросить. Чёрная обложка вся потёртая на сгибах. Страницы пожелтели и пахли старой бумагой и чем-то ещё неуловимым, не то землёй, не то дымом. Я открыл её тогда же, вечером, при свете настольной лампы, которая бросала на стол жёлтый круг света и оставляла всё остальное в темноте.

Я читал до утра.

То, что было написано в тетради, не походило ни на дневник, ни на исповедь. Это был голос. Чужой и в то же время странно близкий. Человек, называвший себя Отцом, говорил о Круге — о святой земле, о договоре, о власти, которую ему дали люди, потому что хотели верить. Он писал, что никакой святой земли нет. Что всё это просто слова. Но люди верят словам. И пока они верят, Круг будет стоять. Я не верил в Бога. Не верил в святость. Но что-то в этом голосе меня зацепило, это не было смыслом, не идеей, а тоном. Человек, писавший это, не врал. По крайней мере, не врал себе.

Я закрыл тетрадь, когда за окном уже серело, и понял, что поеду. Хотя ещё не понимал зачем. Или понимал, но не хотел себе в этом признаваться.

Следующие несколько дней я провёл в странном состоянии, не в тревоге, не в решимости, а где-то между. Ходил на работу. Пил кофе. Отвечал на звонки. Но всё это было как во сне, как будто я уже был не здесь, а где-то там, в лесу, о котором писал Отец. Я пытался найти ответы в городе. Набирал в поиске слова из дневника — «Круг», «святая земля», «Отец», — но интернет молчал. Ссылки вели на пустые страницы. Форумы обрывались на полуслове. Как будто этого места не существовало или кто-то тщательно стёр все следы.

Я стал спрашивать у людей. Осторожно. Намёками. Друзья пожимали плечами. Коллеги смотрели с недоумением. И только один знакомый, с которым мы когда-то вместе начинали, но давно разошлись по разным дорогам, отвёл меня в сторону и сказал вполголоса, оглядываясь, как будто нас могли подслушать: «Ты про лес спрашиваешь? Про тех, кто там? Не ищи в интернете. Они не любят, когда о них пишут. Но есть один человек. Он все расскажет, только не по телефону. Нужно встретиться лично».

Мы встретились через два дня в забегаловке на окраине — дешёвой, с липкими столами и запахом прогорклого масла, который въедался в одежду. За окном шёл дождь, он был мелкий, осенний, хотя была ещё весна, и струйки стекали по стеклу, искажая огни фар и вывеску гастронома напротив. Он ждал меня в углу, за дальним столиком, и когда я подошёл, не встал, не протянул руки, только кивнул на стул напротив. Ему было лет сорок, может, больше, но выглядел он старше. Его серое лицо, глубокие залысины, глаза, которые смотрели на тебя и одновременно куда-то мимо, как будто он видел что-то за твоей спиной, чего ты сам ещё не замечал. Он пил чай из треснувшей кружки и молчал, пока я не заговорил первым.

— Вы знаете про Круг?

— Знаю.

— Тогда расскажите.

Он поставил кружку, очень медленно, аккуратно, как ставят вещь, которая может разбиться и посмотрел на меня. Теперь уже прямо. Его взгляд был цепким, оценивающим, и под этим взглядом мне стало неуютно. Так смотрит человек, который знает о тебе больше, чем ты сам.

— Ты не первый, кто спрашивает. Многие спрашивают. Журналисты. Родственники. Просто любопытные. Но не многие едут. А ты поедешь. Я вижу.

— Почему вы так думаете?

— Потому что ты похож на него. — Он кивнул на мою сумку, где лежала тетрадь. — На того, кто это написал. Такие, как ты, либо сгорают в городе, либо уходят в лес. Третьего не дано.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось, это был не страх, а скорее холодок, какой бывает, когда ты вдруг понимаешь, что твоя жизнь была не совсем твоей. Он не мог знать про тетрадь. Я никому о ней не говорил.

— Кто вы?

— Никто. — Он отвёл взгляд и уставился в кружку, на донышке которой темнела чайная гуща. — Просто человек, который когда-то тоже спрашивал. И не поехал. А теперь помогает тем, кто готов. Если решишься то садись на автобус до конечной. Дальше пешком. Там увидишь тропу. Они тебя встретят.

— Кто — они?

— Ты все узнаешь.

Он допил чай, встал и ушёл, не попрощавшись. Я остался сидеть за липким столом, глядя на его пустую кружку, на дождь за окном, на огни вывески, которые расплывались в мокром стекле, и думал о том, что он сказал. «Ты похож на него». Откуда он знал, как выглядел автор дневника? Откуда он знал, что я поеду? И почему он сам не поехал и теперь, спустя годы, сидит в дешёвой забегаловке и отправляет других?

Я не знал ответов. Но через неделю я уволился с работы, закрыл квартиру на ключ и взял билет на автобус. До конечной. В один конец.

Автобус уходил тяжело, нехотя, переваливаясь на выбоинах разбитого асфальта, и я стоял на обочине и смотрел ему вслед, пока красные габаритные огни не растворились в серой мороси, висевшей над лесом с самого утра. Двигатель ещё какое-то время гудел где-то за деревьями — низкий, надрывный звук, а потом и он исчез, съеденный тишиной, и я остался один.

Остановка была старой, довоенной ещё кладки — бетонный навес на покосившихся столбах, ржавый щит с расписанием, в котором невозможно было разобрать ни одной цифры, и только одна буква, не то «К», не то «Ж», ещё чернела на выцветшем фоне, как полустёртая память о том, что сюда когда-то ходили автобусы. Под навесом было сухо, это было единственное сухое место на многие километры вокруг, и там, в этой неестественной сухости, лежал смятый пластиковый стаканчик, занесённый ветром бог знает когда и с тех пор никем не тронутый, и край его чуть подрагивал от сквозняка — единственное движение на многие километры вокруг. Я смотрел на него и думал, что он здесь чужой как и я, как и всё, что попадает в эту глушь из мира, где есть асфальт, светофоры и тёплые остановки с крышей.

Я достал телефон. Экран загорелся, высветил пустые деления сети и короткое «Нет сигнала», и я убрал его обратно в карман куртки, чувствуя среднее между досадой и облегчением. В конце концов, я сам выбрал этот автобус. Сам взял билет до конечной. Сам сошёл здесь, хотя мог сойти на любой из предыдущих остановок и вернуться в город, где остались тёплая квартира, незаконченные дела и люди, с которыми мне больше не о чем говорить. Я не вернулся. Я стоял на краю леса, вдыхал сырой октябрьский воздух и понимал, что назад дороги нет, не потому что автобус не вернётся, а потому, что я не хочу, чтобы он возвращался.

Я закурил. Огонёк зажигалки вспыхнул и погас, оставив после себя запах горелого газа и первую струйку дыма, которую я втянул в лёгкие и выпустил обратно в серое небо, в сырой воздух, в морось, висевшую между деревьями как предчувствие зимы. Сигарета кончалась быстро, слишком быстро, и я курил её, не торопясь, оттягивая момент, когда придётся сделать первый шаг. За моей спиной, в городе, осталось всё, что составляло мою жизнь последние годы не зная, вернусь ли когда-нибудь, и тишина, которая поселилась в этих стенах после того, что случилось. Я не думал о том, что случилось. Я вообще старался не думать — мысли здесь были лишними, они мешали, они тянули обратно, а мне нужно было вперёд.

Лес начинался сразу за остановкой. Старый, смешанный, с почерневшими от сырости стволами и голыми ветками, которые переплетались над головой в сложный, нечитаемый узор, он стоял стеной — чёрной, мокрой, равнодушной, пахнущей прелой листвой, мокрой корой и чем-то ещё, чем-то древним, чего я не мог назвать, но что чувствовал кожей, как чувствуют приближение грозы. Я, выросший среди бетона и стекла, среди шума машин и гула проводов, смотрел на него и не понимал, как через него идти. Я никогда не был в лесу. Не в таком. В парке это да, в детстве, с матерью, по асфальтированным дорожкам мимо крашеных скамеек. Здесь не было дорожек. Здесь была тропа, узкая, едва заметная, вытоптанная чьими-то ногами в раскисшей от дождей земле, и она уходила вглубь, в темноту между стволами, и не обещала ничего, кроме продолжения себя.