Юрий Шиблев – Круг (страница 3)

Слово звучало у меня в голове и не желало уходить. Круг. Она сказала это так, как говорят о чём-то известном и одновременно запретном, но не для чужих ушей, а для тех, кто понимает. Я не понимал. Я только знал, что в тетради, которую я вёз с собой, это слово встречалось чаще других, и каждый раз оно было написано с большой буквы, как будто автор не мог позволить себе писать его иначе. Круг. Замкнутая линия. То, что внутри, и то, что снаружи. То, из чего нельзя выйти.

Я докурил и пошёл дальше. Посёлок кончался так же внезапно, как и начался, — последним покосившимся домом с заколоченными окнами, за которым снова начинался лес. Дорога сужалась, превращаясь обратно в тропу, но теперь это была не та тропа, что вела меня от остановки, эта была шире, утоптаннее, с колеями от телеги или чего-то похожего. И в конце этой тропы, у самой кромки леса, темнел частокол.

Высокий, выше человеческого роста, сложенный из заострённых брёвен, он выглядел так, будто стоял здесь вечность. Брёвна почернели от времени и сырости, кое-где между ними пробивался мох, но частокол не казался заброшенным а наоборот, от него веяло спокойной, уверенной силой. За ним что-то было. Что-то, ради чего я сюда ехал.

Ворота были открыты.

Я остановился перед ними, чувствуя, как сердце снова даёт сбой, но теперь уже не от предвкушения, а от чего-то другого. От мысли, что ещё можно повернуть назад. Что ещё не поздно. Я стоял и смотрел на открытые ворота, и где-то там, за ними, в глубине, слышался неясный шум, это были голоса, шаги, скрип, звуки жизни, которая текла своим чередом и которой не было до меня никакого дела.

Я снова поправил лямку на плече и шагнул вперёд. Земля под ногами была всё той же раскисшей, серой, но мне вдруг показалось, что она стала теплее. Или это только казалось.

За воротами начиналась другая жизнь. Не та, что осталась в городе, и не та, что была в лесу, а какая-то третья, со своими законами, звуками и запахами. Я перешагнул порог и остановился, пытаясь охватить взглядом всё сразу: несколько строений, разбросанных по широкой поляне, огород с почерневшими стеблями, оставшимися от лета, поленницу у дальней стены, колодец — почти такой же, как в посёлке, только новее и с исправной цепью. Между строениями ходили люди, это мужчины и женщины, одетые одинаково, в тёмное, простое, без украшений и ярких пятен. Они двигались неспешно, но целеустремлённо, каждый по своему делу, и на меня никто не обратил внимания. Вернее обратили я почувствовал эти взгляды, быстрые, скользящие, но никто не остановился, не подошёл, не спросил, кто я и зачем пришёл. Как будто моё появление было частью распорядка, ожидаемым и не заслуживающим особого интереса.

Я сделал несколько шагов вглубь, не зная, куда идти и к кому обратиться. Земля здесь была утоптанной, почти твёрдой, без той лесной податливости, от которой за несколько часов пути у меня начали болеть ноги. Посреди поляны, на открытом месте, стоял большой сруб это видимо была общая трапезная или что-то вроде того и оттуда тянуло всё тем же печным дымом, но теперь к нему примешивался запах еды. Простой, грубой, но еды: варёных овощей, хлеба, может быть, каши. Я вдруг понял, что голоден. Последний раз я ел вчера вечером, в городе, перед тем как сесть на автобус.

— Ты к нам надолго?

Голос раздался сбоку, и я обернулся. Мужчина лет пятидесяти стоял в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы тёмной куртки, и смотрел спокойно, без угрозы, но одновременно чувствовалось напряжение. Он был невысоким, коренастым, с седыми висками и лицом человека, который много времени проводит на воздухе — обветренным, дублёным, с сеткой морщин вокруг глаз. Глаза были светлые, серые, и смотрели они на меня с тем же выражением, с каким смотрела женщина у колодца: изучающе, но без враждебности. Как на вещь, которую нужно оценить, прежде чем решить, что с ней делать.

— Пока не знаю, — ответил я. — Может быть.

Он кивнул — так же коротко и скупо, как старик на лавке в посёлке. Как будто все они здесь экономили движения и слова, оставляя их для чего-то более важного, чем разговор с чужаками.

— У нас тут тихо, — сказал он. — Работаем, молимся, просто живём. Никто не лезет в чужую жизнь. Ты не лезь, и к тебе не полезут. Переночуешь и решишь, что делать дальше.

Я кивнул, не зная, что ответить. Он постоял ещё немного, разглядывая меня, потом коротко представился:

— Николай.

И протянул свою руку, сухую, крепкую, с мозолями на ладони. Я пожал её и назвал своё имя. Он снова кивнул и, не сказав больше ни слова, повернулся и пошёл куда-то к дальним строениям, оставив меня одного посреди поляны.

Я стоял и смотрел, как он уходит — невысокая, но уверенная фигура и думал о том, что он сказал. «Никто не лезет в чужую жизнь». Это звучало как обещание и как предупреждение одновременно. В городе люди давно перестали давать друг другу такие обещания, там каждый жил сам по себе, и границы были невидимыми, но прочными. Здесь граница была проще: не лезь, и к тебе не полезут. Правило, которое я понимал.

Я огляделся. Люди всё так же занимались своими делами — кто-то нёс дрова, кто-то скрылся за дверью одного из строений, кто-то склонился над огородом, перебирая руками землю. Никто не смотрел на меня дольше секунды. Я был здесь, но меня как будто ещё не существовало. Я был тенью, которая только начала обретать очертания и которую ещё не приняли за свою.

Я двинулся к тому месту, откуда пахло едой. Сейчас мне нужно было поесть, согреться и найти угол, где можно будет переночевать. Всё остальное потом.

Трапезная оказалась именно тем большим срубом, который я заметил с поляны. Внутри было тепло и помещение тонуло в легкой полутьме, свет давала только пара керосиновых ламп, подвешенных к потолочным балкам, да огонь в большой печи, сложенной из дикого камня у дальней стены. Воздух был густым от запахов: варёная капуста, ржаной хлеб и что-то ещё сладковатое, может быть сушёные травы, развешанные под потолком пучками. Длинные столы стояли рядами, как в армейской столовой, и за ними сидели люди, их было десятка полтора, не больше, все они склонились над мисками. Разговоров почти не было слышно, только стук ложек о дерево и редкий, приглушённый голос.

Я взял миску с полки у входа, получил порцию каши и кусок хлеба от немолодой женщины, которая орудовала половником молча, не глядя на меня и сел с краю у стены, чтобы никому не мешать и не привлекать внимания. Каша была пресной, без соли и масла, но горячей, и я ел её, чувствуя, как тепло разливается по телу после долгого холода. Хлеб был грубым, с отрубями, но свежим, и его запах странно успокаивал, как будто напоминал о чём-то из детства, чего я уже не мог ясно вспомнить.

Я ел и смотрел на людей. Все они были разными — мужчины и женщины, молодые и пожилые, но в их лицах было что-то общее. Не черты, не возраст, а выражение: спокойное, сосредоточенное, без той суеты и напряжения, которые я привык видеть в городе. Они не спешили. Они не смотрели по сторонам. Они были здесь и сейчас, полностью погружённые в простое действие — еду, и от этого казались старше своих лет, мудрее, что ли, хотя я знал, что мудрость тут ни при чём. Просто другой ритм жизни. Другая скорость. Та, к которой я ещё не привык.

Она села напротив.

Я заметил её не сразу, потому что она подошла тихо, поставила миску на стол и опустилась на лавку напротив меня, не спросив разрешения, но и не вторгаясь в моё пространство. Ей было около двадцати пяти, может быть, чуть больше. Тёмные волосы убраны под платок, но несколько прядей выбились и лежали на висках, влажные от пара. Лицо спокойное, с правильными чертами, без косметики, без следов усталости, такое лицо могло быть у учительницы, у библиотекаря, у кого угодно, кто живёт размеренной жизнью и не тратит время на пустое. Но глаза были светлые, серо-зелёные и смотрели на меня с интересом, который она не пыталась скрыть.

— Ты новенький, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, — ответил я, откладывая ложку.

— Я Анна. — Она чуть улыбнулась, и улыбка была спокойной, такой же, как у всех здесь: без лишнего, без заискивания. — Я помогаю новым людям освоиться. Если будут вопросы, то не стесняйся спрашивай.

Я кивнул. Она не уходила. Сидела и ела свою кашу, все так же медленно, аккуратно и я чувствовал, что она ждёт. Не вопросов. Скорее всего, она ждала, когда я сам начну говорить. Это было не давление, она не давила, а скорее это похоже на приглашение. Как будто она говорила: «Я здесь. Если захочешь — расскажешь. Если нет то я просто посижу рядом».

— Вы здесь давно? — спросил я, чтобы не молчать.

— Достаточно, — ответила она. — Пришла сюда три года назад. С мужем. Он не остался. Я осталась.

Она сказала это так просто, что я не сразу понял смысл. Муж не остался. Ушёл? Умер? Она не уточняла, а я не стал спрашивать, ведь в конце концов, мы сидели за одним столом всего пять минут.

— Здесь очень тихо, — сказал я, чтобы не уходить в молчание.

— Здесь всегда тихо, — ответила она, и в её голосе мне почудилась тень чего-то — не печали, а скорее усталости, старой, привычной, как заношенная вещь. — Ты скоро привыкнешь.

Я доел кашу и отодвинул миску. За окнами уже темнело — осенний день короток, и сумерки наступали быстро, сгущаясь между строениями, как холодная вода. Анна поднялась, взяла свою миску и мою, поставила их на полку у выхода.