Юрий Шиблев – К. О. Н. Т. У. Р. Книга вторая: Петля (страница 3)

Она улыбнулась и убрала руку. Отступила на шаг. Потом легко, одним плавным движением, села на капот «Нивы». Металл скрипнул под её весом — звук был плотным, реальным. Не видение. Не сон. Она откинулась на руки, глядя на него сверху вниз. Свет золотил её плечи, путался в волосах, играл бликами на влажной коже.

Медленно, не сводя с него глаз, она сняла один ботинок. Уронила его на землю. Потом второй. Босые ступни коснулись раскалённого металла. Узкие. С тонкими пальцами. С высоким подъёмом — тем самым, что сводил его с ума ещё там, в кабинете, когда она впервые сняла туфли под столом. Она знала, что он смотрит. Всегда знала. Но никогда не говорила об этом вслух.

Миша шагнул к ней. Она вытянула ногу и упёрлась босой стопой ему в грудь, останавливая. Пальцы коснулись ткани рубашки — лёгкие, почти невесомые, но в этом жесте было что-то властное. И доверчивое одновременно. Он мог бы отвести её ногу. Мог бы притянуть её к себе. Но он замер.

Никто из них не планировал этого. Всё случилось само — как удар молнии, как короткое замыкание. Она не собиралась останавливать его. Он не собирался наклоняться. Но через секунду его губы уже касались её пальцев — одного за другим. Кожа была горячей от солнца, с лёгким солоноватым привкусом. Она зажмурилась, прикусив губу. Ногти впились в край капота.

Он целовал её стопы, щиколотки, подъём — медленно, нежно. Его язык касался свода стопы, и она вздрагивала, ощущая это прикосновение где-то глубоко внутри. Всё происходило будто в тумане — они не говорили, не спрашивали разрешения, не думали о последствиях. Просто делали то, чего оба хотели уже давно. Слишком давно.

Её дыхание участилось. Он ощущал, как внутри неё — или внутри него? — нарастает волна. Тёплая. Жаркая. Живая. Она потянула его за плечи, притягивая к себе — резко, почти отчаянно. Он подался вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, настоящим. Её язык коснулся его языка — влажный, горячий, требовательный. Её руки обхватили его шею. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — или его? — часто, сильно, в унисон.

Потом, когда они на мгновение оторвались друг от друга, тяжело дыша, она посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни смущения. Только удивление — как будто она сама не ожидала, что это случится. И что-то ещё. Осознание. «Мы оба этого хотели», — сказал её взгляд. И он ответил ей тем же. Без слов.

Его ладони скользнули под её майку. Кожа была влажной, горячей — бархатистой на ощупь, с лёгкой липкостью от пота. Он стянул майку вверх, она подняла руки, помогая. Ткань упала на капот. Она осталась обнажённой до пояса — тонкая, светлая, с острыми сосками, затвердевшими от прикосновений и неистового желания Солнце ласкало её нежные плечи, шею, ее аккуратную и сочную грудь. Он наклонился и коснулся губами её ключицы — кожа здесь была тонкой, почти прозрачной, и он чувствовал, как бьётся её пульс. Она застонала — тихо, глубоко, по-настоящему. Его губы скользнули ниже — к груди, к соскам. Он взял один в рот и провёл языком — медленно, по кругу. Она выгнулась навстречу, запустив пальцы в его волосы. Её дыхание стало рваным, как после бега.

—

Ты здесь, по-настоящему — прошептал он.

—

Я всегда буду с тобой, прошу не останавливайся.

Он снова поцеловал её. Его пальцы легли на пояс её брюк. Она не остановила его. Она смотрела ему в глаза — и в её взгляде было желание. Настоящее. Живое. Их общее.

Он начал медленно расстёгивать пуговицу.

И тогда АС-2 сжался.

Сначала — легонько, как предупреждение. Потом сильнее. Потом — острая вспышка боли, пронзившая грудь насквозь, как удар тока, сжигающий все внутри, этаких ощущений он еще не испытывал. Миша охнул и медленно отшатнулся. Анна вскрикнула.

—

Миша! Миша, что с тобой!

Он прижал ладонь к шраму. Прибор пульсировал часто, неровно, как сердце в приступе. Боль расходилась от груди к плечам, к позвоночнику, к кончикам пальцев. Перед глазами всё плыло. Воздух стал густым, вязким, и каждый вдох давался с трудом.

Анна исчезла.

Не растворилась, как обычно. Исчезла — резко, рывком, как гаснет лампочка. Потом появилась снова — на секунду, на долю секунды. Её образ дрожал, как помехи на экране. Она протянула к нему руку, но рука прошла сквозь него. Он не чувствовал её. Только холод — глубокий, древний, чужой.

—

Мы не можем, — прошептала она. Её голос прерывался, как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. — Не сейчас. Слишком сильно. Ты чувствуешь? Я почти ушла. Совсем. Ещё секунда — и меня бы не стало.

Он закрыл глаза и начал дышать. Вдох. Задержка. Выдох. АС-2 постепенно успокаивался. Боль отступала, сменяясь тупой, ноющей пустотой в груди. Когда он открыл глаза, Анна снова была здесь — сидела на капоте, бледная, дрожащая. Майка снова была на ней. Куртка лежала рядом.

—

Прости меня, — сказал он.

—

Не за что извиняться глупенький. — Она коснулась его щеки. Пальцы были холодными, почти ледяными. — Мы оба этого хотели. Но пока не можем. Может быть, позже. Может быть, никогда. Я не знаю.

—

Я не хочу думать, что больше не коснусь тебя. По-настоящему.

Она спрыгнула с капота, надела ботинки, куртку. Он стоял рядом, всё ещё ощущая боль в груди — уже не острую, а тупую, ноющую. Как напоминание. Как последнее предупреждение.

Двигатель «Нивы» молчал. Солнце висело в зените. Впереди, метрах в трёхстах, виднелись дома — деревянные, с палисадниками, с шиферными крышами, Типичная деревня, коих в Союзе было полно. Миша увидел дорожный знак. Старый, ржавый, покосившийся. «Копачи» — было написано на нём выцветшими белыми буквами. И поперёк надписи, грубо, размашисто, шла красная полоса. Краска была старой, потрескавшейся, но всё ещё яркой. Как будто кто-то хотел стереть это место с лица земли. Как будто кто-то хотел, чтобы о нём забыли.

Миша захлопнул капот.

—

Пойдём пешком, — сказал он. — Может, дальше найдётся механик.

—

Надеюсь, — ответила Анна. — Но я чувствую. Здесь кто-то есть.

Они пошли по дороге к деревне. Гравий хрустел под ногами. Солнце пекло голову. За обочиной, в высокой траве, стрекотали кузнечики. Обычная деревня. Обычное лето. Миша невольно вспомнил свое детство у бабушки. Запах свежевыпеченных пирожков, чай со свежесобранной клубникой, покой и безмятежность…

Миша слегка потряс головой, отгоняя воспоминания. Он не знал, были ли они настоящими или же это умело прописанная Конторой его новая жизнь.

На окраине их встретил старик. Он сидел на лавочке у покосившегося забора и курил, пуская дым в горячий воздух.

—

Здорово, — сказал он, глядя на Мишу. — Приезжий? Давно у нас приезжих не было. Вы в гости к кому, али как?

—

Здравствуйте, — ответил Миша. — Машина сломалась. Мне бы механика толкового.

—

Механик… — протянул старик задумчиво — Механик есть. Лёшка тракторист. Дом с синими ставнями, на том конце. Он всё чинит, что ездит. И что не ездит — тоже. Скажешь, дед Матвей прислал.

—

Спасибо вам.

—

Не за что. Только Лёшка сейчас, поди, на поле работает. Ты заходи, подожди его он скоро появится.

Миша кивнул и пошёл по улице. Деревня была обычной — такой же, как десятки других. Деревянные дома с палисадниками. Георгины и бархатцы. Яблони с мелкими зелёными плодами. Женщина неторопливо развешивала бельё во дворе. Мужчина не спеша чинил забор. Дети играли в мяч у колодца, и никто не обращал на него внимания. Деревенский быт, размеренный, простой, во всей его полной красе.

Дом с синими ставнями он нашёл быстро — на окраине, у самой лесополосы. Рядом стоял старый гараж с распахнутыми воротами, внутри виднелся подъёмник и груда запчастей. Никого.

—

Подождём здесь, — сказал Миша.

Анна кивнула. Она подошла и обняла Мишу, и он чувствовал тепло её присутствия. Не так сильно, как раньше, но кажется их связь потихоньку восстанавливалась.

— Знаешь, лет до пятнадцати я каждое лето проводил в такой же деревне у бабушки — неожиданно даже для себя начал Миша.

— Это было самое лучшее время в мое жизни. Мама растила меня одного, она много работала и приходила домой поздно. Я учился справляться со всем сам. Готовил, стирал, убирался после школы до ее прихода. Никогда не обижался на нее, я понимал, я хотел хоть чем-то помочь. Каждое лето она отправляла меня к бабушке, я думал, что тем самым она отдыхает от меня. Но это была ее благодарность, чтобы хоть на три месяца я был беззаботным ребенком, а не взрослым мужчиной.

Анна смотрела на него боясь прервать даже малейшим движением или словом. Он никогда не был с ней так откровенен.

— Отец… — Миша невольно сглотнул ком, подступивший к горлу. — Отца я никогда не знал, мама рассказывала, что он трудится на секретном объекте в закрытом городе и не может к нам приезжать. Два раза в год, вплоть до своего восемнадцатилетия, я получал от него открытки с поздравлением на день рождения и Новый Год.

Миша сжал сильнее Анну, она почувствовала его сердцебиение, как его руки обнимают ее. Это было похоже на ощущения ранее, но здесь Анна чувствовала себя живой и настоящей, не от страсти, а от боли, его боли и она нужна была ему. Прямо здесь, в этот момент.

— Аня, что из этого правда? Я не могу понять, что я чувствую вспоминая об этом. Василий Петрович был рядом со мной, но он молчал. У меня был брат, но я не знаю, виделись мы или нет, может бегали вместе по деревне. Рыбачили вместе играли…черт…