Юрий Шиблев – К. О. Н. Т. У. Р. Книга вторая: Петля (страница 1)

Юрий Шиблев

К. О. Н. Т. У. Р. Книга вторая: Петля

Глава 1.

«Нива» выехала из Бархана-10 на рассвете.

Бледный осенний свет только начинал сочиться сквозь тучи. Город ещё спал — пятиэтажки стояли тёмными громадами, пустые окна смотрели на дорогу слепо и равнодушно. Миша вёл машину молча. Его правая рука была на руле, левая на рычаге передач. В зеркале заднего вида уменьшалась Гигахрущевка — чёрная громада на краю города. Уходила назад медленно, нехотя. Словно не хотела отпускать. Знала, что он вернётся. Возможно это было наваждением, но сейчас это не беспокоило его.

Анна сидела на пассажирском сиденье. В дорожном костюме — тёмно-синяя куртка, свободные брюки, ботинки на шнуровке. Она выглядела так, как будто собралась в долгий поход. Или в экспедицию. Или в новую жизнь. Её волосы были собраны в хвост — не тугой, а свободный, почти небрежный, и несколько светлых прядей выбились и падали на плечи. Она смотрела в окно. На проплывающие мимо пятиэтажки, на голые деревья, на пустые тротуары. Молчала.

Молчание между ними было привычным. Как старое пальто — поношенное, но удобное. Оно не давило и не требовало слов. Просто было. Они не говорили о том, что ждёт впереди. Не говорили о том, что осталось позади. Просто ехали. Двое людей, связанных прибором, который пульсировал в груди одного из них. Тик-так.

Миша прижал ладонь к груди — туда, где под тканью рубашки угадывался старый шрам. АС-2 работал ровно. Он ждал. Анна заметила этот жест — она всегда замечала. Чуть повернула голову и посмотрела на него. Её глаза были голубыми, тёплыми, живыми. Он чувствовал её присутствие кожей — как тепло, как дыхание, как обещание. От неё пахло цветами — тот самый запах, который он запомнил с их первой ночи. Лёгкий и едва уловимый. Но он был здесь, в салоне «Нивы», смешиваясь с запахом бензина и старой обивки.

— Далеко ехать? — спросила она.

— Два дня. Может, больше. Смотря по дороге.

— Я не тороплюсь.

Он усмехнулся.

— Ты вообще никогда не торопишься.

— А куда мне спешить? — Она чуть улыбнулась. — Я уже там, где должна быть.

Он ничего не ответил. Смотрел на дорогу. Серая лента асфальта уходила за горизонт, пересекая поля, перелески, редкие деревни. Впереди был Чернигов. Потом — Киевское водохранилище. Потом — Зона. И где-то там, в самом сердце Зоны, — четвёртый энергоблок. Место, где всё началось и где Проводник обещал ждать.

Что он там найдёт? Старая станция, саркофаг, реактор — существует ли всё это ещё? Встретит ли он Проводника — или только его тень? Он не знал. Знал только направление. Знал цель. И этого было достаточно. Или нет? Он отогнал сомнения, сейчас нет времени на это.

Гигахрущевка в зеркале стала совсем маленькой — чёрная точка на бледном небе. Ещё несколько минут — и она исчезла. Растворилась в дымке. Как будто её и не было.

Он переключил передачу и выжал газ. «Нива» рванулась вперёд, унося его прочь от прошлого. Навстречу будущему. Навстречу правде. Навстречу войне.

Анна смотрела в окно. За стеклом проплывали поля — унылые, пустые, убранные. Осень вступала в свои права. Деревья стояли голые, мокрые. Небо было низким, тяжёлым, как промокшее одеяло. Иногда начинал моросить дождь — мелкий, противный, он барабанил по крыше и стекал по стеклу, размывая очертания мира. Иногда дождь прекращался, и тогда наступало молчание — глубокое, звенящее, как в колодце.

— О чём ты думаешь? — спросила Анна.

— О том, что будет там. В Чернобыле.

— Ты не знаешь, что там будет.

— Ты права, я не знаю. Но могу сказать точно, ничего хорошего.

— А если там нет ничего? Совсем.

Он помолчал.

— Тогда я поеду дальше. Пока не найду.

Она кивнула и отвернулась к окну. Дождь снова забарабанил по крыше. Миша включил дворники. Они мерно раскачивались, сметая воду со стекла. Вжик-вжик. Вжик-вжик.

Мысли возвращались к Проводнику. К его последним словам там, на сотом этаже. «Мы встретимся в Чернобыле. Там, где всё началось». Обещание? Угроза? И то, и другое? Он не знал, чего ждать от этой встречи. Знал только, что она неизбежна. Как пуля, уже выпущенная в полёте, но еще не нашедшая свою цель.

Анна не выходила из головы. Она была здесь, рядом, в дорожном костюме, с лёгкой улыбкой и тёплыми глазами. Не видение. Не голос в голове. Она сидела на пассажирском сиденье его «Нивы», и он чувствовал тепло её присутствия. Но он знал: это ненадолго. Она исчезнет, когда он меньше всего будет ждать. Без предупреждения. Беззвучно.

Вспомнил отца. Василия Петровича. Его последние слова. «Не дай им использовать тебя». Кто эти «они»? Проводник? Контора? Он не знал. Но собирался узнать. Или умереть в попытках это понять.

К вечеру они добрались до окраины Чернигова. Солнце село за горизонт, окрасив небо в грязно-оранжевый, почти больной цвет. Потом и этот цвет угас, осталась только темнота — глубокая, осенняя, без звёзд.

Миша съехал на обочину у старой автобусной остановки. Ржавый навес, покосившийся столб, мусор, прибитый ветром к бетонному основанию. Ни души. Только ветер гулял по пустому полю да где-то далеко, в лесополосе, кричала птица — низко, гортанно, тревожно.

Он заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, она была густая и вязкая, как вода. Слышно было только, как остывает двигатель — тик-тик-тик — и как ветер шуршит сухой травой за открытым окном.

Анна сидела на пассажирском сиденье. Она не спала — ей не нужен был сон. Она просто смотрела в темноту за стеклом, и её лицо было спокойным, но Миша чувствовал тень тревоги

— Ты не устала? — спросил Миша.

— Я не устаю. Ты же знаешь.

— Знаю. Просто спросил.

Он достал из бардачка термос. Чай был ещё горячим — он заварил его ещё утром, перед самым выездом. Сделал глоток. Потом ещё. Чай был горьким, без сахара — как он любил.

— Завтра мы уже будем на месте? — спросила Анна.

— Завтра — граница Зоны. До реактора ещё день. Может, два.

Она кивнула и снова стала смотреть в темноту. Он допил чай, завинтил термос и откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Когда он открыл глаза через мгновение, её уже не было. Только тепло на пассажирском сиденье. Только лёгкий цветочный запах.

Он закрыл глаза снова. Сон пришёл незаметно — глубокий, чёрный.

Проснулся он от тепла.

Не от холода — хотя за ночь салон выстудило, и стекло покрылось изморозью. Тепло шло от плеча. Тяжёлое. Живое. Он открыл глаза и увидел её.

Анна лежала, положив голову ему на плечо. Её глаза были закрыты, дыхание — медленным, ровным. Она спала. Впервые за всё время.

Он замер. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть. Её волосы пахли цветами — тот самый запах. Её тело было тёплым. Почти живым и пугающе реальным. Он чувствовал её вес — лёгкий, но ощутимый. Чувствовал, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Чувствовал тепло её бедра, прижатого к его ноге.

Она пошевелилась. Открыла глаза — голубые, тёплые, удивлённые.

— Я… — она запнулась. — Я не помню, как это случилось.

— Ты спала.

— Я не сплю. Ты же знаешь.

— Что-то изменилось. Теперь спишь.

Она приподнялась и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое. Не страх. Не радость. Скорее — растерянность. Как будто она сама не понимала, что с ней происходит.

— Что-то стало иным. Я чувствую это во мне. В тебе. В нас.

— Я знаю.

— Ты боишься?

— Нет.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом чуть улыбнулась и снова положила голову ему на плечо. Он обнял её — осторожно, почти невесомо. Она была здесь. Тёплая. Живая. Хотя бы на миг. И этого было достаточно.

— Доброе утро.

— Доброе.

Он завёл мотор. «Нива» чихнула и загудела ровно, уверенно. Они выехали на трассу и направились к Чернигову.

Город встретил их хмурыми улицами и редкими прохожими. Люди спешили по своим делам, кутаясь в пальто и поднимая воротники. Никто не смотрел на старую «Ниву» с неместными номерами. Никому не было дела до человека, который ехал навстречу судьбе. Или смерти. Или тому, что ждало его в Зоне.

Он не остановился в Чернигове. Проехал насквозь и выехал на трассу, ведущую к Киевскому водохранилищу.

Пейзаж за окном менялся. Всё меньше деревень. Всё больше пустоты. Поля зарастали бурьяном. Дороги становились хуже — асфальт сменялся гравием, гравий — укатанной землёй. Указатели попадались всё реже, и те были старыми, ржавыми, с облупившейся краской. Цивилизация отступала, не желая приближаться к Зоне. Или Зона отталкивала её сама.