Юрий Шиблев – К. О. Н. Т. У. Р. Книга Первая: Гигахрущевка (страница 5)

— Тише, дурак! Разве можно такие вещи говорить! — с возмущением воскликнула Анна.

— Да это же шутка, Ань! — Саша примиряюще поднял обе руки, продолжая смеяться.

— Василий Петрович, вам просили передать. — Миша протянул конверт.

Василий Петрович медленно достал из конверта документ. Развернул. Прочитал. Затем достал из кармана зажигалку и поджёг бумагу. Та вспыхнула неестественно быстро — и так же быстро растворилась в воздухе, оставив лишь запах жжёной бумаги.

— Я так понимаю, мы все свободны до поступления особых распоряжений, — серьёзно произнёс он.

— Что сказало начальство-то? Мы прощены или уже казнены? — с иронией спросил Саша.

Василий Петрович метнул на него сердитый взгляд.

— Александр, всё, что вам нужно знать, — это то, что вы все свободны до дальнейших указаний сверху.

Саша на секунду опешил от такого официального обращения. Лицо его стало серьёзным.

— Тогда разрешите идти, Василий Петрович, — сухо произнёс он и, не дожидаясь ответа, яростно вышел из кабинета.

Повисла неловкая пауза.

— Я… я тоже пойду. Как раз мой трамвай скоро… — смущённо и неловко заговорила Анна, поднимаясь.

Она уже была у двери, когда Миша окликнул её:

— Ань, дождись меня на стоянке.

Анна на секунду замерла. Обернулась, взглянула на Мишу, прочитала что-то в его глазах — и, скромно улыбнувшись, тихо ответила:

— Хорошо.

Дверь закрылась. Василий Петрович и Миша остались в кабинете одни. Пару минут оба молчали. В этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Василий Петрович встал и медленно пошёл к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и посмотрел на Мишу — по-отечески, даже ласково, но с глубокой тревогой.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Миша.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Миша посидел один в полной тишине пустого кабинета. Затем встал и подошёл к сейфу со служебным снаряжением. Открыл. Достал одну из трёх оставшихся гранат НПД-3, стоявших в специальных секциях. Положил её во внутренний карман пиджака. Закрыл сейф и вышел прочь.

---

На улице стояла вечерняя осенняя прохлада. Солнце уже село, и вдоль дорог зажглись фонари. Пятиэтажные здания жилых домов города были полны жизни и огней окон. И только Гигахрущевка на горизонте — всё та же громада, обнесённая трёхметровым чёрным забором, — оставалась безжизненной и тёмной.

Анна стояла возле выхода из здания, ёжась от холода. Немудрено: медицинский халат на голое тело и больничные тапочки не грели в осеннюю зябкую погоду. Из-под тапочек виднелись аккуратно забинтованные ступни — бинты уже не первой свежести, слегка ослабли за день.

Миша бесшумно подошёл сзади, снял свой пиджак и как можно нежнее накинул ей на хрупкие плечи.

От неожиданности Анна охнула и резко обернулась. Их глаза встретились. В глазах Миши была неловкая, давно забытая им самим забота. В её глазах — нежность, смущение и доверие.

— Спасибо, Миша, — прошептала она, кутаясь в пиджак плотнее. Тот пах лёгким сигаретным дымом и одеколоном «Тет-а-Тет».

— И куда ты собралась ехать в таком виде? На улице не май месяц, — с улыбкой сказал он. — Где ты живёшь?

— На Пролетарской. Это на окраине, — смешно шмыгнула носом Анна, а потом чихнула и громко, открыто засмеялась. — После всего произошедшего лёгкая простуда — не самое страшное, правда?

Миша на секунду стал серьёзным, но тут же сменил выражение лица на тёплую улыбку — не хотел её пугать.

— Ты права. Это всего лишь временные трудности. Я живу на Ленина, это по пути. Я подброшу тебя. Слишком холодно для твоего дерзкого наряда.

Анна засмущалась и заметно покраснела.

— Пойдём, моя машина за углом.

Они обогнули здание газовой службы и вышли на стоянку для личного транспорта сотрудников. Белая «Нива» стояла в гордом одиночестве. Миша повернул ключ в замке, открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил Анну садиться. Она, всё ещё смущаясь, забралась в салон. Миша аккуратно закрыл за ней дверь, обошёл машину и сел за руль.

Повернул ключ — мотор завёлся ровно, уверенно.

Анна скинула тапочки и села по-турецки, поджав босые ноги. Из-под ослабших за день бинтов выглядывали тонкие пальцы. Она принялась аккуратно, слой за слоем, разматывать марлю. Сначала с левой ноги, затем с правой. Миша краем глаза заметил это, но ничего не сказал.

Когда последний виток бинта упал, Анна замерла на секунду, разглядывая свои ступни. Под марлей оказалась нежная, бледная кожа — юная, гладкая, если не считать лёгких, едва заметных розовых полосок заживших царапин на подъёме стопы. Она медленно, почти невесомо провела кончиками пальцев по своду ступни, ведя вдоль шрама. Кожа покрылась мурашками от прикосновения. В этом жесте было что-то глубоко личное: не просто проверка, а тихое, осторожное знакомство с собственным телом заново. Принятие себя после всего пережитого.

Миша наклонился к бардачку и случайно коснулся её колена — не намеренно, просто потянулся за кассетой. Его пальцы на секунду замерли на тёплой, гладкой коже. Анна не отдёрнула ногу. Она лишь улыбнулась, отвернувшись к окну, чтобы он не заметил, как сильно она покраснела.

Из бардачка Миша достал аудиокассету с надписью «Кино», нарисованной от руки. Закрыв бардачок, он вставил кассету в новый автомобильный стереомагнитофон «Крунк-303-1-стерео», установленный в панель. Автомобиль тихо выехал с территории, и Анна и Миша всю дорогу наслаждались видом вечернего города под песню «Перемен» группы «Кино».

Скомканные бинты так и лежали у неё на коленях, а босые ступни — уже свободные, без единой нитки марли — покоились на холодном дерматине сиденья. Анна смотрела в окно, но мысли её были далеко. Она всё ещё чувствовала на колене случайное, обжёгшее прикосновение его пальцев.

Машина остановилась во дворе пятиэтажной хрущёвки, из которых в основном и состоял город Бархан-10. Миша заглушил мотор, вышел на улицу и открыл дверь Анне. Она наклонилась, подняла с пола тапочки, надела их на босые, уже освобождённые от бинтов ноги и вышла из салона.

— Вот мы и на месте, — тихо сказала она, смущённо улыбаясь.

Повисла неловкая пауза. Каждый хотел что-то сказать, но не мог найти нужных слов.

— Я не хочу быть сегодня одна. Пожалуйста… — наконец произнесла Анна.

Их глаза встретились. И больше не нужно было никаких слов.

Миша закрыл машину. Они вместе зашли в подъезд и тихо поднялись на пятый этаж. Анна достала из кармана халата ключи и отперла дверь.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, — с нервным смешком сказала она и прошла внутрь. Миша зашёл следом и закрыл дверь изнутри.

Анна щёлкнула выключателем. Свет залил уютный коридор скромной советской однушки.

— Разувайся и проходи в комнату, — сказала она, снимая тапочки и вешая его пиджак на вешалку.

Миша снял туфли и аккуратно поставил их рядом с её тапочками. Остался в чёрных носках.

— Я скоро буду, — бросила Анна и скрылась в ванной.

Миша прошёл в комнату. Всё было аккуратно, чисто, продумано до мелочей. В углу — большой книжный шкаф. Много классики — и зарубежной, и отечественной. Но большую часть полок занимали научные книги, в названиях которых Миша почти ничего не понимал. У стены — уютное кресло, рядом торшер и журнальный столик. На столике лежала открытая книга: Ахматова, «Реквием». Двуспальная кровать была аккуратно заправлена и накрыта зелёным пледом.

Миша подошёл к окну и задумчиво посмотрел на вечерний город. Редкие машины тихо плыли по улицам. На горизонте, как всегда, чернела Гигахрущевка — тёмный, мрачный монолит, нависающий невидимой угрозой. Два дня. Осталось два дня.

Чьи-то руки нежно коснулись его плеч сзади. Тёплые, почти невесомые пальцы легли на ткань рубашки — и Миша замер, прикрыв глаза. Он узнал это прикосновение раньше, чем обернулся. От её ладоней пахло простым мылом и чем-то ещё — едва уловимым, цветочным, из ванной. Он медленно повернулся.

Анна стояла перед ним. Босая. В коротком махровом халате зелёного цвета, который едва доходил до середины бедра. Ткань была старой, выцветшей от многих стирок, мягкой и пушистой на вид. Мокрые волосы, ещё не расчёсанные, спадали на плечи и спину неровными прядями, и с кончиков их срывались редкие капли, оставляя тёмные дорожки на воротнике халата. Одна капля скатилась по шее и исчезла в ложбинке между ключицами. Глаза — голубые, огромные, влажно блестящие — смотрели на него снизу вверх.

Она не произнесла ни слова. Просто подошла ближе, сокращая последние сантиметры, и встала на цыпочки. Одной рукой оперлась о его плечо, другой коснулась его щеки — осторожно, почти невесомо, словно проверяя, можно ли. Её босые ступни беззвучно ступали по старому паркету.

Он не шевелился. Боялся спугнуть. Видел, как вздымается и опускается её грудь под махровой тканью — дыхание частое, неровное, сбитое. Видел, как подрагивают ресницы, когда она наконец решилась и прижалась губами к его губам.

Сначала — робко. Едва касаясь. Тёплое, сухое прикосновение, почти детское. Она словно пробовала его на вкус. Училась.

Миша ответил — и весь мир сузился до этой точки. До этой комнаты. До этой женщины в его руках.

Его ладони легли на её талию, и Анна вздрогнула, но не отстранилась. Тонкая ткань халата ничего не скрывала: под ней не было ни бретелек, ни кружев, ни белья. Только она сама — тёплая, живая, настоящая. Он чувствовал ладонями каждый изгиб, каждую косточку, каждое движение её тела.