Юрий Шиблев – К. О. Н. Т. У. Р. Книга Первая: Гигахрущевка (страница 6)

Она целовала уже смелее. Пальцы её скользнули вверх по его плечам, по шее, зарылись в волосы на затылке. Ноготки чуть царапнули кожу — и от этого простого движения по его спине пробежала дрожь.

Оторвавшись от её губ, он на секунду замер, глядя ей в лицо. Щёки раскраснелись. Губы припухли и блестели. Глаза — потемневшие, с расширенными зрачками — смотрели на него с доверием и страстью. Никакого страха.

— Миша… — выдохнула она, не узнавая собственный голос.

Он подхватил её, придерживая ладонями за бёдра, и она обвила его ногами, скрестив лодыжки за его спиной. Халат задрался, открывая бёдра — бледные, с голубоватой ниточкой вены под тонкой кожей. Он сделал несколько шагов к кровати и опустил её на зелёный плед. Она упала на спину, волосы разметались по подушке. Халат распахнулся, открывая взгляду узкую талию, плоский живот, родинку чуть ниже пупка. Анна не пыталась прикрыться. Она смотрела на него и ждала.

Миша наклонился и поцеловал её в лоб. В переносицу. В кончик носа. В приоткрытые, ждущие губы. Его пальцы медленно провели по её ключице, спустились ниже — и она выгнулась навстречу, зажмурившись, прикусив губу. Ткань халата сползла с плеча окончательно, открывая небольшую, упругую грудь с розовой вершинкой, затвердевшей от прохладного воздуха и его прикосновений. Он коснулся её губами — и Анна издала тихий, протяжный стон, от которого у него перехватило дыхание.

Она потянула его за плечи, притягивая ближе, и её пальцы принялись за пуговицы его рубашки — сначала неуверенно, потом быстрее. Одна пуговица, вторая, третья. Рубашка полетела на пол. За ней — галстук, который Анна стянула с него одним резким движением, едва не порвав ткань. Её ладони легли на его обнажённую грудь, и тут она замерла.

Старый шрам. Грубый, рваный, стянутый — прямо над сердцем. Она провела по нему пальцами, и в её глазах мелькнул вопрос. Тот самый, который он видел уже однажды. Но Миша не дал ему прозвучать. Он накрыл её ладонь своей, прижал к груди — пусть чувствует, как бьётся сердце, — и снова поцеловал.

Дальше была только страсть.

Её халат упал на пол. Его брюки, её трусики — всё это летело в разные стороны, не имея больше никакого значения. Остались только кожа к коже, горячее дыхание, влажные от пота тела. Анна обхватила его ногами, прижимаясь всем телом, и он почувствовал, какая она — узкая, тесная, горячая изнутри. Она вскрикнула, закусив губу, и её пальцы впились в его плечи, оставляя на коже красные полумесяцы от ногтей.

Всё остальное растворилось. Не было больше ни Конторы, ни Гигахрущевки, ни вчерашнего кошмара. Только ритм. Только дыхание. Только два человека, которые исступлённо, жадно, почти отчаянно пытались доказать друг другу и себе самим: они живы. Они настоящие. Они есть друг у друга.

Анна тихо спала, уткнувшись лицом в его грудь. Её дыхание было ровным и глубоким, ресницы чуть подрагивали во сне. Одна рука лежала на его животе, пальцы были расслаблены, ногти ещё хранили следы алого лака — того самого, что оставил полумесяцы на его плечах. Миша лежал неподвижно, боясь разбудить, и медленно гладил её по голове. Перебирал спутанные, всё ещё чуть влажные пряди, пропускал их сквозь пальцы. Чувствовал, как поднимается и опускается её грудь, как бьётся её сердце — часто, по-птичьи.

Впервые за долгое, бесконечно долгое время он испытывал покой. Не привычное равнодушие, не профессиональную собранность, а настоящий, глубокий покой. Как будто все тревоги, все страхи, вся боль — они никуда не делись, но отодвинулись, стали тише. Даже Гигахрущевка за окном перестала давить — просто тёмный силуэт на горизонте, и только.

Он закрыл глаза и уснул под её тихое сопение.

Проснулся он резко. Кошмар был настолько реальным, что после пробуждения до сих пор ощущалась боль в груди.

Анны в кровати не было.

Она стояла на подоконнике, босиком, в чуть распахнутом халате. Окно было распахнуто настежь, за ним чернел ночной город.

— Ань, ты что делаешь? — нежно, но с тревогой спросил Миша.

Она развернулась к нему полностью, не сходя с подоконника. Её глаза были такими же, как в видении: чёрные провалы. Она улыбалась — неестественной, жуткой улыбкой.

— Ты всё продолжаешь идти по этому пути, боец… Очень жаль. Вспоминай! — прокричала она неестественным, чужим, мужским голосом.

Миша соскочил с кровати и медленно начал приближаться.

— Отпусти её. Она тут ни при чём. Забери меня, если хочешь, но не трогай её, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя в глазах уже плескалась паника.

Анна сделала шаг назад. Обеими руками она держалась за раму окна. Левая нога уже стояла на карнизе снаружи, правая — на самом краю, готовая сорваться.

— Она будет ждать тебя там… И я тоже. — Анна кивнула в сторону горизонта. Туда, где чернела Гигахрущевка.

Она отпустила руки и молча шагнула в пустоту.

В последнее мгновение, перед самым падением, её глаза стали прежними. В них на долю секунды отразились страх, непонимание — и отчаянная мольба о помощи.

— Миша… — только и успела она произнести.

Стук сердца. Ещё один.

Миша, как в замедленной съёмке, рванулся к окну и глянул вниз. Анна лежала на асфальте возле подъезда. На боку. Голова запрокинута вверх. Тёмное пятно крови медленно расползалось под ней.

Мише казалось, что он видит её взгляд. Осуждающий. Полный непонимания.

Он сполз спиной по стене, опустился на пол возле подоконника. Сердце взорвалось болью. Не в силах больше сдерживаться, Миша закричал — от боли, от горя, от бессилия. Впервые в жизни он был жив по-настоящему.

И тут же это потерял.

Глава 2.

Хоронили Анну через день. Всё это время Миша провёл в пустой квартире — своей, не её. Возвращаться туда, где ещё вчера она стояла у окна, где её босые ступни оставляли следы на пыльном паркете, где на полу так и лежал скомканный зелёный пояс, — он не мог. Пока не мог. Контора всё устроила сама: место на городском кладбище Бархана-10, закрытый гроб, скромная церемония без лишних глаз. Сотрудникам, не посвящённым в детали, сказали: несчастный случай. Те, кто знал больше, вопросов не задавали. В Конторе вообще не принято было задавать вопросы.

Кладбище встретило их серым осенним небом и промозглым ветром, который трепал полы чёрных пальто и швырял в лица колючую морось. Деревья стояли голые, мокрые, и редкие вороны сидели на ветках, не каркая — просто смотрели.

У могилы собрались немногие. Миша стоял у самого края ямы, глядя на закрытый гроб. Дерево было светлое, почти жёлтое — дешёвое, казённое. Никаких цветов, кроме трёх гвоздик, которые нервно сжимал в руке Саша. Он стоял чуть поодаль, и лицо его было каменным — только желваки ходили под кожей да костяшки пальцев побелели. Рядом с ним — Василий Петрович, в длинном чёрном пальто поверх такого же чёрного костюма. Седые волосы прилизаны, борода аккуратно подстрижена. Он смотрел на гроб с выражением, которого Миша не мог расшифровать: не скорбь, не злость — что-то среднее между усталостью и пониманием. Так смотрят люди, которые хоронят не в первый раз.

Чуть в стороне, на расстоянии нескольких шагов, стояла Ирина Захаровна. Миша заметил её не сразу — она появилась бесшумно, как тень, и так же неподвижно замерла у старого клёна.

Она была женщиной лет пятидесяти, с тяжёлой, основательной фигурой — не полной, но крупной, с широкими плечами и крепкими руками, которые привыкли держать скальпель и не привыкли дрожать. Лицо строгое, с резкими чертами: высокие скулы, тонкие губы, плотно сжатые, глубокие носогубные складки. Волосы — тёмные, с проседью, — стянуты в тугой пучок на затылке, ни единой выбившейся пряди. Глаза — серые, холодные, внимательные, — смотрели на мир так, как смотрит учёный на лабораторный образец: изучающе, без эмоций, но с пониманием.

Но сегодня в этих глазах что-то сломалось.

Она стояла в чёрном пальто поверх чёрного платья, в чёрном платке, повязанном туго, по-старушечьи, и в чёрных туфлях на низком каблуке, утонувших в сырой кладбищенской земле. Руки — сцепленные в замок, прижатые к животу — были неподвижны, но пальцы, унизанные старыми серебряными кольцами, чуть подрагивали. Она смотрела на гроб не отрываясь. В её позе, в том, как она держала спину — слишком прямо, слишком напряжённо, — было что-то глубоко личное. Так не стоят начальники на похоронах сотрудников. Так стоят те, кто хоронит часть себя.

Миша отвёл взгляд. Ему не хотелось сейчас думать об этом. Ему вообще не хотелось думать.

Священник — старенький, с трясущимися руками, явно не из Конторы, а из городской церкви — читал молитву. Ветер уносил слова, и до Миши долетали только обрывки: «…упокой душу рабы твоей Анны… прости ей прегрешения вольные и невольные…»

Он не слушал. Он смотрел на гроб и думал о том, что внутри — пустота. Не в гробу. В нём самом. Там, где ещё день назад было тепло, теперь сквозил холодный сквозняк. Анна забрала что-то с собой — или, наоборот, что-то отдала ему, но это что-то теперь жглось в груди, как незаживающая рана. Он прижал ладонь к сердцу — туда, где под рубашкой уродливым рубцом темнел старый шрам. АС-2 пульсировал ровно, но боль была не от прибора. Боль была выше. Где-то там, где у нормальных людей — душа.

Гроб начали опускать. Саша дёрнулся вперёд, чтобы бросить свои гвоздики, и замер, не донеся руку до края. Василий Петрович мягко, но твёрдо положил ладонь ему на плечо, и Саша, сглотнув, кинул цветы в яму. Они упали на крышку гроба с глухим, деревянным стуком.