Юрий Шиблев – К. О. Н. Т. У. Р. Книга Первая: Гигахрущевка (страница 7)

Миша ничего не бросил. У него не было цветов. Он просто стоял и смотрел, как яму засыпают землёй — быстро, по-деловому, двое могильщиков в заляпанных грязью робах работали лопатами споро, будто хоронили не человека, а отработанный материал.

И вот тогда он её увидел.

Она стояла между деревьями — в стороне от могилы, там, где клёны смыкались голыми ветвями в подобие арки. На ней был тот самый зелёный махровый халат, который едва доходил до середины бедра. Босая. Мокрые волосы спадали на плечи неровными прядями, и с кончиков их срывались редкие капли. Она смотрела на него. Прямо на него. Не на гроб, не на священника, не на Ирину Захаровну. Только на него. В её глазах — голубых, огромных, влажно блестящих — не было ни укоризны, ни печали. Только молчаливое, спокойное присутствие.

Миша моргнул.

Её не было. Только голые ветки, сырой туман и ворона, которая тяжело сорвалась с ветки и полетела прочь.

Он не стал никому говорить. Он знал: это шок. Свежая травма. Недосып. Так бывает. Он читал об этом в отчётах — галлюцинации у сотрудников, переживших сильное заражение. Это ничего не значит. Это пройдёт.

Но где-то глубоко внутри, там, где он никогда не стал бы копаться, ему хотелось, чтобы это не проходило. Чтобы она осталась. Хотя бы так. Хотя бы тенью.

Когда яма была засыпана, а могильщики ушли, к Мише подошёл Василий Петрович. Он ничего не сказал — просто встал рядом и сунул ему в руку серебряную фляжку с логотипом К.О.Н.Т.У.Р. Миша сделал глоток. Спирт обжёг горло. Стало чуть легче — или просто теплее.

— Ты как? — спросил Василий Петрович негромко.

— Нормально.

— Врёшь.

— Конечно.

Василий Петрович хмыкнул и убрал фляжку в карман.

— Ты это… — он запнулся, подбирая слова. — Если что — я в отделе. Захочешь поговорить — заходи.

— Не захочу.

— Знаю, — Василий Петрович впервые за всё время улыбнулся — грустно, одними уголками губ. — Но ты заходи.

Он похлопал Мишу по плечу и пошёл к выходу с кладбища. Ирина Захаровна ушла ещё раньше — растворилась так же бесшумно, как появилась. Только следы от её туфель остались на сырой земле — глубокие, чёткие, будто вдавленные с силой.

Саша ждал у кладбищенских ворот. Глаза красные — то ли от ветра, то ли от слёз, но спрашивать Миша не стал. Они молча дошли до «Нивы».

— Домой? — спросил Саша.

Миша помедлил. Он думал о квартире Анны. О том, что там, на кухонном столе, могло что-то остаться. Что-то, что она не успела ему сказать. Он не знал, что именно. Но знал, что должен туда поехать.

— Высади меня у её дома, — сказал он. — А сам бери машину. Мне нужно… кое-что забрать.

Саша посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул.

«Нива» тронулась. Кладбище осталось позади — серое, мокрое, безмолвное.

И где-то между голых деревьев, там, где только что стояла она, медленно оседал туман.

---

Саша высадил его у дома Анны и уехал, не задавая вопросов. Миша постоял у подъезда, глядя на тёмные окна пятого этажа. Окно её комнаты было закрыто — он сам закрыл его той ночью, после всего. Холодный осенний ветер трепал полы пальто, но Миша не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту.

Он вошёл в подъезд. Старая дверь с облупившейся краской хлопнула за спиной, отрезая уличный шум. Тишина накрыла его, как вода. Тусклая лампочка без плафона горела вполнакала, бросая на стены рваные тени. Ступени были всё те же — стёртые, бетонные, с выбоинами. Он помнил, как она поднималась здесь босиком, держа тапочки в руке. Её босые ступни ступали бесшумно, и только лёгкий шорох халата выдавал её присутствие.

Теперь он поднимался один. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде. На третьем этаже он остановился — здесь она обернулась к нему, улыбнулась через плечо, и он увидел, как капля воды с мокрых волос скатилась по её виску. Он запомнил эту каплю. Запомнил, как она блеснула в тусклом свете. Запомнил, как пахло от неё простым мылом и чем-то цветочным.

На пятом этаже он достал ключи. Те самые, что забрал той ночью — машинально, не думая, сунул в карман, когда всё закончилось. Он вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась с тихим скрипом.

В прихожей было темно. Он щёлкнул выключателем — свет залил узкий коридор, и Миша замер на пороге. Всё было как тогда. Её тапочки стояли у стены — те самые белые больничные тапочки, в которых она ходила в Центре. Его пиджак всё ещё висел на вешалке — она так и не вернула его. Он вспомнил, как она снимала его с плеч, как повесила аккуратно, расправив воротник. Вспомнил, как она сказала: «Разувайся и проходи в комнату». И её голос — чуть дрожащий, смущённый, но тёплый.

Он снял туфли. Прошёл в комнату. Зажёг торшер — тот самый, с жёлтым абажуром. Комната была точно такой же, какой он оставил её той ночью. Книжный шкаф. Кресло. Журнальный столик. На столике — открытая книга. Ахматова. «Реквием». Закладки не было — Анна, видимо, помнила страницу наизусть.

Миша сел в кресло. Оно было старым, продавленным — она, должно быть, проводила в нём долгие вечера. Он взял книгу в руки. Бумага была пожелтевшей, уголки страниц — затёртыми. Он открыл то место, где она остановилась, и прочитал первые строки, попавшиеся на глаза:

«Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне…»

Он закрыл книгу. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.

И вдруг — не сон, не видение, а короткая, яркая, как удар молнии, вспышка памяти. Та ночь. Он стоит у окна, смотрит на Гигахрущевку. И её руки ложатся на его плечи сзади — тёплые, почти невесомые. Он оборачивается. Она — в зелёном халате, босая, с мокрыми волосами. Капля воды на ключице. Запах мыла. Её глаза — голубые, огромные, влажно блестящие. Она не говорит ни слова — просто встаёт на цыпочки и касается губами его губ. Робко. Почти невесомо. И весь мир сужается до этой точки. До этой комнаты. До этой женщины в его руках.

Миша открыл глаза. В комнате было пусто. Только торшер горел, отбрасывая жёлтый круг на старый паркет. И книга лежала на коленях — та самая, которую она читала. «Реквием». Поэма о потере. О горе. О любви, которую не удержать.

Он перевёл взгляд на окно. И память ударила снова — на этот раз не тёплой волной, а ледяным потоком.

Та ночь. Он стоит у этого самого окна. Распахнутого настежь. Холодный осенний ветер врывается в комнату, треплет занавески. На полу — скомканный зелёный пояс от её халата. А внизу — пустота. Нет, не пустота. Там, на асфальте, в жёлтом круге фонарного света — она.

Он не помнил, как оторвался от подоконника. Не помнил, как сполз по стене на пол. Помнил только боль в груди — АС-2 взбесился, пульсировал так, что темнело в глазах. Помнил, как сидел на полу, привалившись спиной к стене, и не мог дышать. Помнил, как закричал — не от боли, от чего-то другого, чему нет названия.

Потом — тишина. И телефон.

Старый советский аппарат висел на стене в коридоре, у входа в кухню. Миша поднялся не с первой попытки — ноги не слушались. Дошёл до телефона. Снял трубку. Набрал номер — тот самый, который полагалось набирать только в случае критической угрозы. Гудок. Ещё гудок. И сухой голос на том конце: «Слушаю».

— Объект Анна Николаевна. Код ноль. Адрес: Пролетарская, дом четырнадцать, квартира пятьдесят два. Нужна группа зачистки.

— Принято. Ожидайте.

Короткие гудки.

Миша повесил трубку и сполз по стене на пол. Ждать пришлось недолго — минут десять, не больше. Потом в дверь позвонили. Он открыл. На пороге стояли люди в штатском. Трое. Без лиц — не в том смысле, что в противогазах, а в том, что Миша не запомнил их лиц. Серые костюмы. Холодные глаза. Удостоверения КГБ — настоящие или поддельные, кто бы стал разбираться.

Они вошли молча. Прошли в комнату. Один склонился над подоконником, осмотрел раму. Второй поднял с пола зелёный пояс и положил на стол. Третий говорил по рации — тихо, неразборчиво. Потом они ушли. И тело Анны исчезло вместе с ними.

А через полчаса приехала милиция. Соседи всё-таки вызвали наряд — крик Миши слышал весь подъезд. Двое сержантов с красными от недосыпа глазами поднялись на пятый этаж. Миша открыл им дверь. За его спиной, в комнате, уже никого не было.

— Поступил сигнал о нарушении порядка. Что здесь произошло?

Миша молча показал им удостоверение — то самое, конторское, прикрытое легендой о газовой службе. Но сержанты, видимо, знали, что означают такие корочки. Или просто не хотели связываться. Они переглянулись и, пробормотав что-то про ложный вызов, ушли.

Миша закрыл дверь. Вернулся в комнату. Сел в кресло — то самое, в котором сидит сейчас. И просидел так до рассвета.

Он провёл ладонью по лицу. Воспоминания были яркими, как будто всё случилось вчера. Да это и было вчера. Или позавчера. Время в последние дни текло странно — то растягивалось, то сжималось, и Миша уже не мог отличить один день от другого.

Он встал. Пора было уходить. Он хотел взять книгу с собой, но передумал. Пусть остаётся. Он не за тем сюда пришёл. Он искал что-то другое — и сам не знал, что именно, пока не увидел её на кухонном столе.

Папка. Обычная картонная папка, какие используют в каждом отделе Конторы. На обложке — надпись от руки, аккуратным почерком Анны: «Для Ирины Захаровны». Миша взял папку в руки. Она была тонкой — несколько листов, не больше. Он не стал открывать. Это было не ему.

Он вышел в коридор. В последний раз оглянулся на комнату. На кресло, в котором она сидела вечерами. На зелёный плед на кровати. На её тапочки у двери.