Юрий Шиблев – Добро пожаловать (страница 3)
Улыбается. Выученная улыбка — я видел таких сотни. Но в этот раз что-то дрогнуло. Что-то настоящее, но на секунду, не больше. Как трещина в фасаде. Как искра в остывшей золе.
— Никто никому ничего не должен, — говорит она. — Все просто: одни платят, другие берут. Ты тоже берешь, иначе ты бы не появился здесь.
Я молчу.
— Молчишь, значит я права. Ты берёшь и я беру. Клиенты платят. Система работает.
— Система, — повторяю я. — Красивое слово.
— А у тебя есть другугие идеи как этот пиздец назвать?
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В глазах глубокая пустота, прикрытая профессионализмом. Не злая. Не добрая. Эффективная. Как я. Как Маша. Как все, кто выжил в этом районе. Мы все обычные винтики. Мы все необходимые функции. Мы все просто пункт семь-два.
— Пожалуй, лучше и не придумаешь — говорю я. — Есть только договор. И злополучный пункт семь-два.
Она кивает. Мы допиваем кофе молча. В тишине салона. Под красноватым светом. Под картинами с голыми женщинами. Под запахом благовоний, от которых всё ещё болит голова — тупая, ноющая боль где-то за глазами.
Я выхожу на улицу. Закуриваю. Воздух остужает лёгкие, все такой же холодный, влажный, с привкусом осени. За спиной — чёрная дверь. За дверью — система. За системой — город. За городом — ничего. Пустота, которая начинается там, где кончаются панельки.
Телефон вибрирует. Маша.
«Как будет время, сразу заедь. Надя опять что-то натворила».
Я завожу мотоцикл. Выезжаю в ночь.
Магазин стоял во дворе. Три панельные девятиэтажки, детская площадка с покосившимся бетонным грибком, с облупившейся краской и лавочки, на которых с утра до вечера сидели местные. «Красное и Белое» светилось неоном в торце одной из девятиэтажек. Вывеска гудела — тихо, монотонно, как комар. Магнит для алкашей. Днём была очередь за чекушкой, вечером уже за добавкой перед закрытием. Я знал этот магазин. Знал всех, кто в него заходит. Знал, кто ворует, кто платит, кто просто стоит у входа и дышит перегаром на стекло.
Я припарковал мотоцикл у подъезда. Заглушил движок. Сумерки сгущались они были серые, мутные, как вода в придорожной луже. В такое время всё кажется размытым. Лица, дома, мысли. Я закурил и посмотрел на окна. В некоторых горел свет — жёлтый, тёплый, почти уютный. В некоторых — нет. В некоторых уже никогда не загорится.
Телефон завибрировал сорок минут назад. Звонил Коля. Охранник «Красного и Белого», бывший соратник по движению 2000-х. Мы вместе ходили на митинги, вместе дрались с чёрными, вместе кричали лозунги. Потом я остановился. Он — нет. Или остановился, но позже. Или не остановился до сих пор. Его голос в трубке был глухим, как будто он говорил из-под воды.
— Паш, здорово заедь пожалуйста. Тут опять этот хуй ворует. Я его поймал и немного перестарался.
— Что значит перестарался?
— Просто заедь, сам увидишь.
В магазине было пусто. Кассирша считала кассу, до закрытия оставалось десять минут. Её пальцы бегали по клавишам, губы шевелились, пересчитывая купюры. Лицо бледное, как бумага. Покупателей уже не был, ни трезвых, ни пьяных. Тишина. Только холодильник гудел — низко, утробно, на одной ноте. Этот гул я слышал в каждом магазине, в каждом ларьке, в каждой подсобке. Белый шум района.
Коля вышел из подсобки. Здоровый, бритый, с бычьей шеей и сбитыми костяшками — пальцы, похожие на инструменты. Футболка с логотипом охранного предприятия, выцветшая от стирок, с жёлтыми пятнами под мышками. Взгляд исподлобья. Он всегда так смотрел, даже в 2003-м, когда мы жгли файеры и орали про Россию для русских. Тогда этот взгляд казался мне героическим. Сейчас — просто уставшим. Взгляд человека, который двадцать лет бьёт людей и уже не помнит зачем.
— Ну и где он?
— На улице, возле крыльца. Сидит и чилит.
— Что ты с ним сделал?
— Я поймал его на выходе. Он спрятал бутылку водки в левом рукаве. Вторая кража за неделю. Я его предупреждал — говорил по-хорошему, объяснял. Но, он не понял. Пришлось объяснить по-другому.
— И как же?
— Кулаком. Два раза.
— Куда?
— В ебло.
Я глубоко вздохнул и вышел на крыльцо. Коля остался внутри. Он знал, что я не одобряю. Но ему было плевать. Ему всегда было плевать на то, что я думаю. Он делал своё дело. Я делал своё. Два старых друга, которые давно не друзья, но всё ещё связаны прошлым.
Мужик сидел на корточках, прислонившись спиной к стене магазина. Поза человека, который ждёт автобус. Или смерти. Лет пятьдесят — может, меньше, может, больше. С такими трудно сказать, они стареют быстро. Алкоголь стирает возраст, как ластик оставляет только размытые контуры. Трико с пузырями на коленях, серая футболка в каких-то пятнах, видавшие виды кроссовки с разошедшейся подошвой. Рот в крови — густая, тёмная, она запеклась в уголках губ. Нос сломан. Он дышал ртом — часто и хрипло, воздух вырывался из него, как из пробитого шланга.
— Вставай.
Он поднял голову. Глаза мутные, пьяные, но не агрессивные. Скорее — обречённые. Так смотрят люди, которые уже всё про себя поняли. Которые не ждут ничего хорошего. Которые знают: будет больно, а потом ещё больнее, а потом смерть. И смерть будет не хуже жизни.
— Он мне зубы выбил, — прошамкал он. Голос глухой, слова вязнут в крови и слюне. — Зубы, мужик. Четыре штуки.
— Зачем ты воровал?
— А чё делать? Денег нет. Трубы горят. Выпить хочется.
— Ты же понимаешь, что он тебя предупреждал?
— Понимаю.
— И всё равно полез?
— Ну а хули.
Он говорил без злобы, без обиды. Просто констатировал факт. Денег нет, выпить хочется, его предупредили, он полез, ему выбили зубы. Так бывает. Так было вчера. Так будет завтра. Так будет всегда.
Я зашёл обратно в магазин. Коля стоял у кассы. Кассирша закрыла кассу и ушла в подсобку — она не хотела видеть. Она вообще много чего не хотела видеть. Её дело — считать деньги. Остальное — не её забота.
— Ты ему четыре зуба выбил, — сказал я.
— Он сам виноват.
— Я не спорю. Где они?
— Что?
— Зубы. Где его зубы?
Коля моргнул. Он не понял. Он никогда не понимал. Для него зубы — это то, что вылетает изо рта и падает на пол. Мусор. Отходы. Что-то, что сметают вместе с окурками.
— На полу. Там, у входа.
Я подошёл к входной двери. Наклонился. На кафеле, в каплях крови — ярко-красных, уже начавших темнеть по краям, — лежали четыре зуба. Два резца — плоские, с зазубринами. Один клык — длинный, жёлтый. Один — не пойми какой, коренной, с тёмным налётом у корней. Зубы человека, который никогда не был у стоматолога. Который никогда не чистил их по утрам. Которые ему выбили просто так.
Я достал из кармана влажную салфетку. Развернул. Салфетка была холодная, влажная, с запахом спирта. Аккуратно, двумя пальцами, подобрал зубы с пола. Они были лёгкие, почти невесомые. Завернул. Вышел на улицу.
Мужик всё ещё сидел у стены. Увидел меня. Увидел салфетку в моей руке — белую, смятую, с проступающими сквозь неё тёмными контурами.
— Это мои? — спросил он.
— Твои.
Я протянул ему салфетку. Он взял её осторожно, как хрусталь. Как будто в ней были не его собственные зубы, а что-то бесценное. Развернул. Посмотрел на свои зубы — на то, что осталось от его рта, от его улыбки, от его возможности жевать. Он смотрел на них, как смотрят на фотографию умершего родственника. Долго. Молча. Потом поднял глаза на меня.
— Что мне с ними делать?
— Не знаю. Повесь на шею. Продай. Выкинь. Это твоё.
Он свернул салфетку. Сунул в карман трико — глубоко, на самое дно. Поднялся — медленно, держась за стену. Ноги дрожали. Лицо было серым.
— Теперь уйду?
— Уходи. И сюда больше не возвращайся. Вообще. Ни в этот магазин, ни в соседний, ни в район. Понял?
— Понял.
Он повернулся и побрёл в глубь двора. Мимо детской площадки с покосившимся грибком. Мимо лавочек, где уже рассаживались местные алкаши для вечернего заседания. Они смотрели на него — без интереса, без сочувствия. Он был свой. Такой же, как они. Только без зубов.
Я закурил. Коля вышел на крыльцо. Встал рядом. Плечом к плечу. Молчал. Я чувствовал запах его пота — резкий, мужской, смешанный с запахом дешёвого дезодоранта.
— Ты зачем зубы подобрал? — спросил он наконец.