Юрий Шиблев – Добро пожаловать (страница 5)
Вызов пришёл через Колю. И каждый раз, когда звонил, я знал: случилось что-то, с чем он не может справиться сам. Не потому что не хватает силы. Потому что не хватает чего-то другого. Чего-то, что у меня было. Или он думал, что было.
— Паша, тут такое дело. У матери моей в доме пацан один порезал другого. Ему четырнадцать. Полиция уже была, но ты же знаешь — они бумажки заполнили и уехали. А мать боится. Говорит, он опять кого-нибудь порежет. Поговори с ним.
— Я блин не социальный работник.
— Но ты был таким же.
Я промолчал. Коля попал в точку. Он всегда попадал в точку, когда речь шла обо мне. Потому что знал меня. Потому что сам был таким же. Только он не остановился.
— Паша?
— Диктуй адрес.
Дом стоял на краю района. Кирпичная девятиэтажка. Подъезд пах кошачьей мочой и сигаретами, этот запах въелся в стены, в ступени, в перила. Лифт не работал. Я поднялся на третий этаж пешком. Ступени были стёрты, с выбоинами, в которых скапливалась грязь. Перила шатались. В таких подъездах я вырос. В таких подъездах прошла моя юность. Тогда мне казалось, что я вырвусь. Что уеду. Что этот запах останется в прошлом. Я ошибался.
Дверь открыла женщина. Лет сорок пять. Уставшее лицо было серое, с глубокими складками у рта. Волосы собраны в небрежный пучок. В руке зажата электронная сигарета, пластиковая, с облупившимся лаком. Она затянулась, выпустила облако пара — сладковатого, химического и посмотрела на меня без всякого выражения. Так смотрят на очередную квитанцию, которую нужно оплатить. Или на соседа, который опять жалуется на шум.
— Вы от Коли?
— Да.
— Проходите.
Квартира была дорогой. Кожаные диваны — чёрные, блестящие, без единой царапины. Плазма на всю стену. Кухня с островком и мраморной столешницей. Но всё это было какое-то нежилое. Как будто декорации. Как будто люди здесь не жили, а только ночевали. Я видел такие квартиры. В них нет тепла. В них есть деньги, но нет жизни.
— Где он?
— В своей комнате. Дверь прямо.
— Вы знаете, что он сделал?
— Знаю. Коля рассказал.
— И что вы думаете?
Она затянулась. Выпустила пар. Посмотрела на меня долгим взглядом — уставшим, но не равнодушным. Скорее — смирившимся. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили. Которые знают: что бы они ни сделали, ничего не изменится.
— Думаю, что он дурак. Мальчишка. Горячая голова. Пройдёт.
— Он ударил человека ножом.
— Он не хотел. Он просто защищался.
— От кого?
— От того мальчика. Который сказал ему поперёк.
Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. В её глазах не было ни страха, ни вины — только усталость и что-то ещё. Что-то, похожее на безразличие. Или на веру. Веру в то, что её сын — хороший. Что он просто ошибся. Что всё пройдёт.
— Я поговорю с ним, — сказал я.
— Говорите. Только он всё равно вас не услышит. Он никого не слышит. Кроме своих друзей. И своего телефона.
Комната Андрея была обычной комнатой подростка. Плакаты на стенах — рок-группы, футболисты, что-то ещё. Компьютерный стол. Кровать, застеленная серым покрывалом. Шкаф с зеркалом во всю дверцу. Письменный стол, заваленный тетрадками и учебниками. Всё как у всех. Всё как у меня когда-то. Только у меня на стене висели не плакаты, а вырезки из журналов. И тетради были не с нацистской символикой, а с конспектами по истории. Но суть та же. Поиск себя. Поиск идеи. Поиск врага.
Андрей сидел на кровати. Худой. Светлые волосы — давно не стриженные, падали на глаза. Глаза — злые, но не бешеные. Скорее — холодные. Он смотрел на меня как на очередного взрослого, который сейчас будет читать нотации. Я знал этот взгляд. Я сам так смотрел. На учителей, на родителей, на всех, кто говорил мне, как жить.
Я сел на стул напротив. Не стал подходить ближе. Не стал давить. Просто сел. Просто посмотрел.
— Знаешь, кто я?
— Знаю. Паша. Коля говорил.
— Знаешь, зачем я здесь?
— Поговорить. Чтобы я больше никого не резал.
— Нет. Я здесь, чтобы ты рассказал мне — зачем ты это сделал.
Он усмехнулся. Усмешка была кривая, неестественная. Так усмехаются те, кто уже научился защищаться. Кто уже понял: взрослые — враги. Взрослые — те, кто не понимает.
— А вы что, психолог?
— Нет. Я был на твоем месте.
Усмешка исчезла. На секунду. Потом вернулась, но уже другая. Настороженная.
— Что?
— Мне было четырнадцать. Я тоже верил. Тоже ходил на митинги, кричал лозунги. Тоже думал, что есть «мы» и есть «они» и что «мы» должны победить. Что мы — сила. Что мы — будущее. Что мы — единственные, кто знает правду.
— И что?
— Я остановился. Вовремя. Не все остановились. Коля не остановился. Те, кто старше нас, не остановились. Они сидят. Или лежат в земле. Или просто спились. Или стоят за прилавком «Красного и Белого» и выбивают зубы алкашам.
— Я не сопьюсь.
— Ты уже упал ниже. Ты уже режешь людей. За то, что они говорят тебе поперёк.
Он замолчал. Я встал, подошёл к письменному столу. Среди тетрадок и учебников лежала одна — с нацистской символикой на обложке. Я взял её. Обложка была глянцевая, холодная на ощупь. Открыл. Страницы были исписаны ровным, почти каллиграфическим почерком. Лозунги. Цитаты. Списки врагов. Почерк был красивый. Аккуратный. Так пишут те, кто верит. Кто готовится. Кто думает, что слова на бумаге что-то изменят.
— Красиво пишешь, — сказал я. — Грамотно. Не как все.
— Это мой манифест.
— Знаю. Я не буду забирать. Просто смотрю.
Я закрыл тетрадь, положил на стол. Повернулся к нему.
— Ты знаешь, почему ты ударил того мальчика?
— Потому что он не понимал. Он говорил глупости. Он не уважал.
— Не уважал — кого? Тебя?
— Нас. Идею. Братство.
— Ты ударил его ножом, потому что он сказал тебе поперёк. Не идее. Не братству. Тебе. Ты просто не терпишь, когда тебе перечат. Ты — лидер. А лидеры не прощают неповиновения.
Он посмотрел на меня. В глазах что-то дрогнуло — не страх, не злость, а что-то другое. Как будто я сказал то, что он знал сам, но никогда не произносил вслух. Как будто я разглядел его настоящего, того, кто прячется за лозунгами и флагами.
— Откуда вы все это знаете?
— Потому что я был тобой. Проживал такой же период.
В комнату зашла мать. В руке она держала всё ту же электронную сигарету. Она вошла бесшумно, как привидение. Как будто её здесь не было. Как будто она всегда стояла в дверях и ждала.
— Андрей, у тебя жидкость кончилась? Моя ещё есть. Хочешь?
— Давай.
Она протянула ему вейп. Он взял, затянулся. Она стояла и смотрела на него — без осуждения, без тревоги. Как будто он не человека порезал. Как будто он просто двойку получил. Как будто всё, что произошло, это просто ещё один день. Ещё одна неприятность. Ещё одна вещь, которую можно пережить.
— Вы знаете, где нож? — спросил я.
— На кухне, — сказала она. — В раковине. Я его ещё не помыла.