Юрий Шиблев – Добро пожаловать (страница 4)
— Не знаю. Показалось правильным.
— Правильным? — он усмехнулся. Усмешка была невесёлой. — Ты всегда был странным, Паша. Ещё тогда. Помнишь?
— Помню.
— Мы верили. По-настоящему верили. В идею, в Россию, в белую расу — всё такое. Выходили на площадь, жгли файеры, били морды. А ты просто стоял и молчал. Даже когда дрались — ты молчал.
— Я дрался.
— Дрался. Но молчал. И сейчас молчишь. И зубы подбираешь. Какого хера, Паша? Зачем тебе его зубы?
Я затянулся. Выдохнул дым. Посмотрел на покосившийся грибок, на пустые лавочки, на серое небо, которое уже почти стало чёрным.
— Ему нечего терять. Вообще. Кроме этих зубов. А теперь и их нет. Я просто хотел, чтобы у него осталось хоть что-то. Хоть зубы. Хоть в салфетке.
Коля посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сплюнул на асфальт — густо, с призвуком.
— Ты всегда был странным.
— Знаю.
Он ушёл обратно в магазин. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Я стоял и курил. Смотрел на детскую площадку, на покосившийся грибок, на лавочки, на сумерки, которые уже почти стали темнотой. Думал о мужике. О его зубах в салфетке. О том, что у каждого есть что-то, что можно выбить. У кого-то — зубы. У кого-то — вера. У кого-то — надежда. А у кого-то уже ничего нет. Им нечего терять. Им нечего подбирать с пола.
Через неделю этот мужик вернётся. Я знал это. Коля знал. Все знали. Он вернётся, сопрёт бутылку, и Коля снова выбьет ему зубы. Только зубов уже не осталось — значит, сломает челюсть. Или рёбра. Или что-то ещё. Ничего не изменится. Никогда.
Я докурил. Бросил окурок на асфальт. Затоптал. Сел на мотоцикл. Завёл движок.
Телефон завибрировал. Маша.
«Ты где? Надя трубку не берёт. Уже час».
Я выехал со двора. Ветер в лицо. Сумерки уже стали ночью — холодной, вязкой. Ветер пах дождём, который ещё не пошёл, но обязательно пойдёт.
Я стоял под козырьком у входа в «Красное и Белое» и курил. Дождь шёл уже час. Мелкий, осенний, он висел в воздухе водяной пылью, оседал на лице, на куртке, на асфальте. Асфальт блестел, отражая неоновую вывеску, и казалось, что под ногами не грязь, а зеркало. Кривое, мутное, но зеркало.
Я не пошёл домой. Не поехал в ларёк. Просто стоял и курил. Смотрел, как капли падают с козырька — ритмично, одна за одной, как метроном. Отсчитывают время. Моё время. Пять лет. Шестьдесят месяцев. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Каждый день — как капля. Падает и разбивается.
На лавочках никого не было. Алкаши попрятались по подъездам. Детская площадка опустела. Даже собаки замолчали. Район замер, притих, как будто дождь смыл не только грязь, но и звуки. Я слушал тишину. Она была не пустой — она была наполненной. Шумом капель. Гулом холодильника за спиной. Моим дыханием.
Я думал о том, что дождь, это наверное единственное что остаётся неизменным. Он шёл здесь десять лет назад, когда я ещё верил, что уеду. Он шёл здесь пять лет назад, когда я только вернулся в район. Он идёт сейчас. И будет идти через пять лет. Дождь не меняется. Меняемся мы. Или думаем, что меняемся.
Под козырёк забежал пацан лет двенадцати. В мокрой куртке, с рюкзаком. Посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он не спросил, кто я. Не попросил закурить. Просто встал рядом и тоже стал смотреть на дождь. Мы стояли вдвоём — взрослый мужик и пацан — и молчали. Потом он сказал: «Дождь — это хорошо. Мама говорит, что после дождя всё растёт». Я ничего не ответил. Он постоял ещё минуту и побежал дальше. Его шаги затихли в сыром воздухе.
Я докурил. Бросил окурок в лужу. Он зашипел и погас. Я смотрел, как вода затягивает его, как он темнеет, пропитывается влагой. А потом просто пошёл к мотоциклу. Дождь не кончился. Он и не должен был кончаться. Он будет идти всегда. А я буду стоять под козырьком и курить. Пока не закончатся сигареты. Пока не закончусь я. Что наступит раньше — никто не знает. Да и какая разница.
Я познакомился с Колей в две тысячи третьем. Мне было четырнадцать, ему — пятнадцать. Мы жили в соседних дворах, ходили в разные школы, но в одну секцию, это был бокс. Там и встретились. В подвале, пропахшем потом и кожей, под грушей, которая скрипела при каждом ударе.
Тренер был старый, советской закалки. Он не учил нас бить — он учил терпеть. «Бокс — это не драка, — говорил он. — Бокс — это характер». Мы не понимали. Мы просто хотели бить. Хотели чувствовать, как кулак входит в чужую плоть, как хрустят костяшки, как кровь брызжет на кафель. Хотели быть сильными. Хотели, чтобы нас боялись.
Он был старше. Крупнее. Уже тогда — бычья шея, сбитые костяшки, взгляд исподлобья. Он говорил мало, делал много. На ринге — жёсткий, безжалостный. Вне ринга — спокойный, даже угрюмый. Я был другим: легче, быстрее, болтливее. Но что-то нас связало. Может, общая нелюбовь к проигрышу. Может, общее чувство, что мы не такие, как все. Что мы — другие. Что мы — сильнее.
В тот год он позвал меня на митинг. Осень. Листья уже облетели, асфальт был мокрый, в лужах отражались серые панельки. Мы стояли у гаражей, курили одну на двоих, и он сказал:
— Там наши будут. Русские. Ты же русский?
— Русский.
— Тогда пошли.
Я не спросил, что за митинг, не спросил, кто выступает. Просто пошёл. Потому что Коля позвал. Потому что четырнадцать лет. Потому что хотелось быть частью чего-то — хоть чего-то. В четырнадцать лет ты не думаешь о последствиях. Ты думаешь о том, что завтра в школе ты сможешь сказать: «Я был на митинге. Я стоял в толпе. Я дрался». И это что-то значит. Тогда — значило.
Митинг был на окраине. Пустырь за гаражами. Земля была мёрзлая, покрытая жухлой травой и битым стеклом. Собралось человек пятьдесят — молодые парни, бритые затылки, чёрные куртки, флаги, которых я раньше не видел. Со сцены — сколоченного из досок помоста — кричали про Россию, про чистоту, про врагов. Голос был хриплый, надрывный. Он бил по ушам, по нервам. Он заставлял верить.
Я стоял в толпе и слушал. Коля стоял рядом — его глаза горели. Он верил. По-настоящему верил. В его лице было что-то, чего я никогда не видел раньше. Не просто злость. Не просто надежда. Что-то большее. Что-то, что заменяло ему всё остальное: семью, школу, будущее.
— Теперь понимаешь? — спросил он.
— Понимаю.
Я врал. Я ничего не понимал. Слова были правильные, красивые — про родину, про народ, про то, что мы должны подняться. Но что-то было не так. Что-то внутри скребло. Я не мог назвать это. Просто чувствовал: здесь не моё место. Я стоял среди своих — русских, молодых, злых, — но чувствовал себя чужим.
После митинга была драка.
Кто-то крикнул: «Там чёрные». Толпа двинулась и я оказался в центре. Коля впереди. Он бил первым, всегда бил первым. Я видел, как его кулак врезается в чужое лицо, как кровь брызжет на асфальт, как тело падает. Звук был глухой, как будто мешок с картошкой уронили.
Я тоже дрался. Меня толкнули — я ответил: удар в челюсть, удар в живот. Я не думал, тело работало само. Бокс. Секция. Спасибо тренеру. Через минуту всё закончилось. Враги побежали. Наши стояли, тяжело дышали, сплёвывали кровь, улыбались. У некоторых были разбиты губы, у кого-то текла кровь из носа. Но все улыбались. Потому что мы победили.
— Видел? — спросил Коля. — Мы победили.
— Победили, — сказал я.
Мы победили. Но внутри скребло сильнее. Я смотрел на Колю и думал: вот он, герой. Вот он, воин. А я? Я просто стоял рядом. Я просто бил, потому что били меня. Я не верил. Я просто был.
Потом были ещё митинги. Ещё драки. Я ходил, дрался, молчал. Коля верил всё сильнее, я — всё меньше. Он читал книги, учил историю, знал имена вождей. Я не читал, не учил. Просто был рядом. Просто бил. Просто молчал.
Однажды, после очередной драки, мы сидели на лавочке в парке. Костяшки сбиты, на футболке — чужая кровь, уже засохшая, бурая. Он курил, смотрел на детскую площадку и сказал:
— Ты думаешь, мы делаем это просто так? Думаешь, нам это нравится? Нет. Но кто-то должен. Государство не может. Менты не хотят. А район гниёт. Наркота, приезжие, беспредел. Кто с этим разберётся? Кто, если не мы?
Я молчал. Он затянулся и добавил:
— Мы — санитары. Как на войне. Кто-то должен делать грязную работу, чтобы остальные жили в чистоте. Это не мы начали. Нам просто досталось.
— И что изменилось? — спросил я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сплюнул.
— Ничего. Но могло быть хуже.
— Хуже для кого?
Он не ответил. Я не настаивал. Мы посидели ещё немного. Потом встали и разошлись по домам. Это был наш последний разговор о движении. Дальше были только звонки. «Паша, заедь». Я заезжал.
Коля стал охранником. Сначала в «Пятёрочке», потом в «Красном и Белом». Мы пересекались редко. Он бил людей. Я подбирал зубы. Мы не говорили о прошлом — зачем? Мы и так всё знали.
Но иногда, глядя на него, я думаю о том, что он сказал тогда, на лавочке. «Санитары». «Грязная работа». Он верил в это. Может, верит до сих пор. Может, это единственное, что держит его на плаву. Потому что если не верить — то зачем всё? Зачем драки, зачем кровь, зачем магазин, зачем пустая квартира вечером?
А я? Я тоже делаю грязную работу. Просто без флагов. Без идей. Без оправданий. Я не говорю себе, что я санитар. Я просто приезжаю. Этого достаточно.
И когда-нибудь кто-нибудь спросит меня: «И что изменилось?»
Я не отвечу.
Потому что ответа нет.