Юрий Шиблев – Добро пожаловать (страница 1)
Юрий Шиблев
Добро пожаловать
Я всегда просыпаюсь не по будильнику. Тело само знает, когда открыть глаза. Пять лет. В один и тот же час. Мышцы помнят, даже когда мозг ещё спит. Шесть утра. Всегда шесть утра, даже если лёг в три, даже если не спал совсем. Эдакий биологический будильник, встроенный в каждого, кто живёт по графику района. Район никогда не даёт сбоев. Я тоже.
Лежу и смотрю в потолок. Трещина на побелке, как старая, знакомая, как карта местности, которую я никогда не покину. Она похожа на реку без устья, на дорогу, которая никуда не ведёт. Я изучал её сотни раз. Зимой она темнеет от сырости — влага проступает из бетонных швов, и трещина набухает, становится шире, темнее, как вена на стареющей руке. Летом, в жару, она почти исчезает — побелка высыхает, сжимается, и река превращается в тонкий волосок. Сейчас осень и трещина серая, с жёлтым отливом от сигаретного дыма, который въелся в побелку за пять лет. Местами по краям — микроскопические кристаллы соли. Сырость.
Я знаю эту трещину лучше, чем своё лицо. За пять лет я выучил каждый её изгиб, каждый поворот. Иногда мне кажется, что она растёт. Иногда — что она была здесь всегда, еще до меня, до этой квартиры, до этого дома. Может, она и есть единственное живое существо в этой комнате.
Пять лет. Я все время говорю себе «на годик». Говорил так в первый месяц. Во второй. В третий. На четвёртый перестал. Слова потеряли смысл где-то между вторым вызовом и третьим. Я перестал считать вызовы, перестал считать дни. Остались только утра, когда я просыпаюсь и смотрю в потолок. И вечера, когда я возвращаюсь и ложусь. Между ними — работа. Вызовы. Лица. Грязь. Кровь. Сперма. Рутина.
В комнате холодно. Окно закрыто неплотно, сраная щель в раме, которую я собираюсь починить. Собираюсь. Когда-нибудь. Я даже купил утеплитель год назад. Он лежит на антресолях, до сих пор в упаковке. Сквозняк тянет по ногам, забирается под одеяло. Я чувствую его кожей — холодный, настойчивый, как напоминание о том, что зима близко. Пора утепляться. Но я конечно же не буду. Я знаю, что не буду. За пять лет я научился терпеть холод. Терпеть, это вообще единственное, чему я научился за эти годы.
Встаю. Босые ноги на линолеуме. Линолеум старый, советский, местами протёртый до бетонной стяжки. Рисунок — цветы, которые уже не цветы, просто серые разводы на сером фоне. Под пятками — холод. Всегда холод. Я мог бы купить тапочки. Маша предлагала. Я отказался. Холодный пол по утрам — это часть ритуала. Он помогает проснуться. Он напоминает мне, что я ещё жив.
Квартира съёмная. Чужая. Здесь всё чужое: мебель из дешёвого ДСП, посуда с трещинами, запахи старых хозяев, которые не выветриваются годами. Только трещина на потолке — моя. Я присвоил её. Я смотрю на неё каждое утро, и она стала частью моего внутреннего пейзажа. Если я когда-нибудь уеду, я буду скучать по ней больше, чем по людям.
Кухня. Плита старая, газовая, конфорка загорается с третьей попытки — щёлкает, шипит, вспыхивает синим пламенем с жёлтыми язычками по краям. Я ставлю турку. Медную, старую, с деревянной ручкой, которая потемнела от времени. Кофе это единственное, что я делаю правильно. Медленно, по утрам, когда никуда не спешу. Вода нагревается, пенка поднимается — сначала по краям, пузырьками, потом сплошной коричневой шапкой. Запах заполняет кухню — густой, горьковатый, настоящий. Не растворимая бурда, которую пьют в ларьках и офисах. Я вдыхаю этот запах и на секунду чувствую себя живым. Это единственная секунда за день, когда я что-то чувствую.
Сажусь за стол. Достаю сигарету. Пачка помятая, влажная от вечной сырости. Щелчок зажигалки — колёсико трётся о кремень, газ вспыхивает. Огонёк дрожит на сквозняке. Первая затяжка — самая резкая, дым царапает горло, горячий, сухой. Я выдыхаю в потолок. Струйка дыма поднимается к трещине, к реке, которая никуда не впадает. Дым касается побелки, растекается, исчезает. Как всё. Как все.
Пепельница полная. Окурки лежат слоями — вчерашние, позавчерашние, недельной давности. Некоторые погасли сами, некоторые раздавлены. Пепел серый, жирный на ощупь. Надо бы вытряхнуть. Не сегодня. Я всегда говорю «не сегодня». Пять лет говорю.
Окно выходит во двор. Девятиэтажка напротив это облупленная, с ржавыми пожарными лестницами, с трещинами в кирпичной кладке. Детская площадка с покосившимся бетонным грибком, который должен был защищать от дождя, но уже никто под ним не сидит. Лавочки были деревянные, с облезшей краской, с вырезанными ножом именами. Сейчас пусто. Через час появятся первые алкаши — те, что ночуют дома. Они выйдут с чекушками, завёрнутыми в полиэтилен, сядут на лавочки, будут говорить о политике, о футболе, о том, как всё плохо. Я знаю их всех. В лицо. По именам. По голосам, которые слышно через открытые окна — тёплым летом, когда душно и все створки нараспашку. Они знают меня. Я — Паша. Тот, кто решает вопросы. Тот, кто приезжает, когда зовут.
Мы не здороваемся. Зачем? Мы и так всё друг про друга знаем. Кто пьёт, кто бьёт жену, у кого сын сидит, у кого дочь в борделе. Район — это коммуналка. Стены тонкие. Жизнь просвечивает насквозь, как свет через мутное стекло.
Телефон лежит на столе. Экран тёмный — чёрный прямоугольник с трещиной в углу. Я смотрю на него и думаю о том, сколько раз этот кусок пластика и стекла оживал за пять лет. Сотни. Тысячи. Маша. Коля. Лёха-таксист. Кого-то избили. Кого-то обокрали. Кто-то не может договориться. Кто-то стоит на мосту и смотрит вниз, в тёмную воду, и думает прыгнуть или ещё подождать. Тогда звонят мне и я решаю вопросы. По крайней мере так все говорят. Я не решаю. Я просто приезжаю. Этого достаточно. Иногда — просто быть. Иногда — просто стоять рядом. Иногда — просто курить и молчать.
Я думаю о том, сколько лиц я видел за эти годы. Они сливаются в одно — размытое, как отражение в грязной луже. Алкаши с сизыми носами и трясущимися руками. Наркоманы с точками на венах и пустыми зрачками. Ветераны с медалями и глазами, которые видели смерть. Подростки с ножами и верой в то, что они бессмертны. Женщины с разбитыми лицами — синяки, ссадины, заплывшие глаза. Мужчины с пустыми глазами — они уже умерли, просто ещё ходят. Все они звонят. Все они ждут. Ждут, что кто-то приедет и всё исправит. А я приезжаю. Смотрю. Иногда бью. Чаще всего нет.
Сегодня тихо. Телефон молчит. Редкое утро. Я пью кофе. Горячее обжигает язык — я чувствую, как немеет кончик, как тепло разливается по нёбу. Я смотрю в окно. На серое небо, которое было низкое, тяжёлое, как ватное одеяло. На мокрый асфальт — чёрный, блестящий, с лужами, в которых отражаются панельки. На пустые лавочки. Думаю: может, в этом и есть смысл? Не в том, чтобы решать вопросы, а в том, чтобы просто быть. Просто сидеть на кухне. Просто пить кофе. Просто смотреть на трещину в потолке. Может, это и есть жизнь? Не та, о которой мечтал. Не та, которую планировал, когда учился в институте, когда работал менеджером, когда верил, что уеду отсюда. А та, которая случилась. Которая вот сейчас, этот холодный пол, газовая плита, трещина на потолке.
Телефон вибрирует. Звук низкий, басовитый — он дребезжит о стол, и этот звук я знаю так же хорошо, как трещину на потолке. Маша.
«Привет, как ты? Заедешь сегодня?»
Я смотрю на экран. Буквы белые на чёрном фоне. Допиваю кофе. Горячее уже остыло, я как обычно не заметил когда это случилось. Гуща на дне, горькая, тёплая. Набираю ответ. Палец касается экрана — холодного, гладкого, безразличного. Экран чуть дрожит под пальцем.
«Привет, нормально. Заеду».
Встаю. Одеваюсь. Куртка пахнет бензином и табаком, этот запах, который я знаю лучше чем запах собственного тела. Кожа на локтях протёрлась, молния заедает. Я не меняю. Привык. Выхожу из квартиры. Замок щёлкает за спиной — сухо, металлически. На лестничной клетке пахнет хлоркой и чем-то кислым. Соседи. Чужие жизни за чужими дверями. За каждой дверью — своя трещина на потолке.
Ветер на улице бьёт в лицо — холодный, мокрый, с привкусом осени. Он пахнет прелой листвой, бензином, дымом из чьей-то печки. Я сажусь на мотоцикл. Кожа сидения холодная и холод проникает сквозь джинсы, касается бёдер. Движок заводится с пол-оборота, слышу этот низкий, утробный рёв, который я чувствую всем телом. Выезжаю со двора. Мимо девятиэтажки. Мимо детской площадки. Мимо лавочек. Мимо алкашей, которые уже вышли и расселись по местам. Они не смотрят на меня. Я не смотрю на них.
Всё как всегда. Всё как пять лет назад. Всё как будет ещё через пять.
Ничего не изменится. Никогда.
Район притих. Даже алкаши уползли, даже ларёк Маши закрылся на час раньше. Тишина такая, что слышно, как остывает металл. Как где-то лает собака. Как ветер гонит по асфальту пустой пластиковый пакет, он шуршит, цепляется за трещины, подпрыгивает и летит дальше. Я смотрю на него и думаю: вот я. Такой же пустой. Такой же гонимый ветром.
Телефон вибрирует. Незнакомый номер. Я скидываю. Вибрация повторяется — скидываю снова. На третий раз приходит сообщение. Буквы белые на чёрном фоне, холодный свет экрана в темноте.
«Красные Сосны, ЖК, спа-салон. Клиент буянит. Заплатят».
Я набираю. Гудок. Ещё гудок. Третий.
— Алло, нужны подробности, кто звал?