Юрий Шершнев – Сказки (страница 4)

Прошка, тем временем, осторожно пальцами обеих рук трогал острия висевших на стене клинков.

– До чего ж остры, – сказал парнишка, глядя восхищёнными глазами на диковинное оружие. – А в сундуке что? – он положил ладонь на высокий сундук.

– В сундуке? – переспросил мельник. – В сундуке одежда всяко разная, – Архип подошёл и поднял довольно тяжёлую крышку. – Не знаю, давненько не заглядывал, может уже и поистлела вся.

Из чрева сундука пахнуло затхлой одеждой. Он был заполнен наполовину и от того казался ещё глубже, чем был на самом деле.

– Вот, – Архип извлёк из сундука ярко-красные шаровары. – Не знаю, откуда, но по всему видать – не наши: широки, больно и цветасты сильно.

– А вот, смотри, дядь Архип, – Прошка склонился над сундуком и достал из него крепкую белую рубаху дружинника. – У отца такая же была.

– Ну, а что ж?! – Архип внимательно осматривал рубаху, которую Прохор держал в руках. – Рубаха отличная. Ко мне люди разные захаживали, были и дружинники. Видно, кто-то из них и оставил мне. Простирнёшь и носи на здоровье. Погляди после, может ещё чего тебе в пору будет.

– Ага, – согласился Прохор, бережно сворачивая подаренную рубаху.

Показав воспитаннику травы и рассказав ему, где развесить и разложить собранные сегодня, они покинули сарайчик.

После, сидя за вечерним чаем под песню сверчка и плеск мельничного колеса, Прошка всё никак не мог выговориться Архипу, восхищаясь увиденным оружием.

– Испробуешь его, сынок, обязательно всё его испробуешь, испытаешь. Обещаю, – сказал мельник восхищённому парнишке. – Желание твоё и страсть к оружию понятная, ведь воином тебя растили. Воин растил, коим был твой отец. Я ж, посильно дам тебе знания, что сам имею. А ты, Прохор, руку тренируй, терзай её занятьями, неустанно. День ко дню – вспомнишь всё, чему тебя учили. А дальше, жизнь сама подскажет, да путь тебе твой собственный укажет.

– Ясно, дядь Архип.

– Ну, вот с завтра и приступим с тобой, Проша к учению.

– Хорошо, – с готовностью согласился Прохор. – С завтра и начнём!

Глава четвёртая

День подходил к концу. В труде и учении время пролетало быстро. Вот уж целый месяц убежал, пока постигал Прошка премудрости изготовления травяных настоев и чудесное действие исцеляющих раны, мазей. Он смастерил деревянный меч, и по совету дядьки Архипа, сделал его тяжелее железного аж в два раза. Тренируя руку, Прохор вспомнил всё, чему учил его отец. Опробовал он всё диковинное заморское, чужое оружие, что висело в сарае. И для себя Прохор решил, что удобней родного меча, оружия не найти. И формой своей – «лучом», и длиной, и весом, всем был родной, славянский меч сподручней, ловчее заморских клинков. Он и в ладонь ложился, как влитой, и разил, куда рука посылала. А чужое – больно мудрёное было, не под его плечо и руку.

Прохор, уставший за день, отужинав с Архипом щами и крепко распаренной кашей, сказал, что пойдет, пожалуй, прилечь, уж больно за минувший день натрудился. Забравшись в постель, Прошка едва закрыл глаза, как крепкий сон сморил его. Тягучая духота июльской ночи была разбавлена посвистом сверчка и неблизким уханье совы. Даже нудный писк комара не мог разбудить, наморившегося за день, парнишку.

Спал Прошка крепко и сладко, но вдруг глаза сами собой открылись, будто бы в предчувствии какой беды. Он приподнялся на локте: тихо трещали, догорая поленья в очаге, а топчан, на котором спал дядька Архип, был пуст.

Вдруг с улицы из-за плотно закрытой входной двери до Прохора долетели негромкие слова мельника:

– Нет! – голос Архипа звучал жёстко, даже не дружелюбно. – Не ведомо мне.

Сон окончательно слетел с Прошки. «Интересно, кто бы это мог быть, да ещё среди ночи?», подумал парнишка. Он тихонько поднялся, и, на цыпочках, подойдя к двери, осторожно выглянул сквозь щелку между неплотно прилаженными друг к другу досками, наружу: спиной к нему стоял дядька Архип. Из-за широких сутулых плеч учителя, ничего не было видно.

– Не ведомо мне, – повторил мельник, обращаясь к кому-то, невидимому Прошкиному глазу.

Прохор приложил к щели ухо.

– Ох, не лги, мельник, не лги! – голос говорившего был скрипучим и каким-то ледяным. У парнишки даже мурашки пробежали по спине. – Не лги. Ведь, если сами у тебя сыщем, так поздно будет.

– А ты, я гляжу, пугать меня вздумал? – Архип отвечал с усмешкой в голосе.

Прошка снова прильнул к щели глазом. Мельник немного отодвинулся вправо, и теперь стала видна залитая лунным светом поляна перед их домом. Но, хозяина голоса не было видно. Вероятно, он находился в тени дерева.

– Не пугаем мы тебя, мельник, – раздался другой, более старый голос. Он шёл из тени развесистой ели. – Этот человечишка – наша добыча! Отдай! Добром просим.

Прошка, как мог напряг зрение, пытаясь всмотреться во мрак, но луна не доставала тех, под елью – они были надёжно укрыты тенью.

– Нет, – услышал Прохор голос дядьки Архипа, – никого у меня нет.

– А, если бы был? – спросил тот, второй.

– Не отдал бы, – твёрдо сказал Архип.

– Ты хорошо подумал, Нелюдим? – другой голос спросил мельника. Похоже, под елью укрылись трое.

– Хорошо, – отрезал мельник.

Воцарилось молчание. Потом снова старый голос сказал;

– Мы давно друг друга знаем. Ты никогда не нарушал наших законов. Мы никогда не вмешивались в твою жизнь. Отдай нам человека. Сам знаешь, он – наша добыча!

У Прошки до тошноты похолодело внутри: он вдруг понял, что речь идёт о нём.

– Благодаря тебе, мельник, – сказал первый, ледяной голос, – благодаря тебе: мы несколько недель рыщем по лесу. Ты пускал нас по ложному следу. А мы уже не однажды спрашивали у тебя. И отвечал ты, как и теперь: не знаю, не ведаю! А сегодня следы привели к тебе, к твоей мельнице.

Мельник шагнул немного назад, прикрывая спиной дверь, за которой притаился Прошка:

– Я не отдам вам его. Забудьте о нём! Ищите себе другую жертву.

– Смотри, Нелюдим, не пожалей.

– А чего мне жалеть?! Сказал же ведь: жизнь эту вам не отдам. Душой его не дам насытиться.

– В общем, так! – раздался старый голос, он звучал уставшим. – Время тебе – два часа. Мы вернёмся и, если не будет жертвы, станешь ею ты.

Голос резко оборвался. До Прошки долетел тихий шелест травы. Мельник продолжал стоять спиной к двери, опустив голову. Прохор быстро вернулся к постели и нырнул под одеяло, притворился крепко спящим.

Дверь скрипнула. К Прошкиной кровати подошёл Архип.

– Сынок, поднимайся, – тихонько толкнул мельник в плечо парнишку.

Прошка открыл глаза:

– Что случилось? – он смотрел на мельника, через сощуренные, как спросонья глаза.

– Беда у нас. Поднимайся живо.

Прохор сел, глядя в широкое лицо своему единственному близкому человеку.

– Я, так понимаю, ты всё слышал, – Архип обнял Прошку за плечи и прижал к себе.

– Слышал, дядя Архип. Прости, – ответил Прошка, виновато глядя в пол. – А это кто такие были и чего им от нас надо? – парнишка поднял голову.

– Тебя им надо, сынок, – Мельник до хруста сжал зубы, на щеках заходили желваки. – Тьма это. Самая чёрная, лютая тьма, – он посмотрел на Прохора.

Тот смотрел на Архипа широко раскрытыми глазами, ловя каждое его слово. Последние: «лютая тьма», Прошка прошептал следом за мельником.

– А, как это – тьма?

– Душегубы они. Пиявцы, одним словом.

– Как упыри? – спросил Прошка.

– Нет, сынок. Не кровь они пьют. Эти твари саму душу из человека выпивают. – Он тряхнул головой. – А люди с глупого языка татей, да разбойников душегубами зовут.

Архип поднялся, подошёл к очагу. Вглядываясь в обуглившиеся, почти сгоревшие поленья, повернулся к Прошке:

– Видишь ли: увёл я тебя у них, – мельник, взяв кочергу, присел перед очагом. – Они ночи дожидались, когда ты под ёлкой с обломком стрелы в спине умирал. – Мельник, постучал кочергой по полену. – И надо же было мне на тебя набрести, – он довольно улыбнулся. – Я им всё попутал. Увёл я у них тебя. Из-под носа увёл.

Архип, чуть отстранился от очага – с потревоженного полена густо полетели искры. Огонь занялся с новой силой, освещая комнату.

– Что же делать теперь будем? – Прошка поднялся с кровати и, подойдя к огню, присел рядом с Архипом. – Неужто с ними сладить нельзя?

– Нельзя, сынок. Нельзя, – Архип продолжал поправлять поленья в очаге.

– А договориться? – спросил Прохор.

– Нельзя, Проша, договориться с теми, кто крови жаждет, кто чужой болью живёт, муками людскими и страданиями. С такими – договориться нельзя.

Он поднялся от огня и, подойдя к столу, показал Прошке рукой на табуретку напротив: