Юрий Шершнев – Сказки (страница 5)

– Присядь.

Парнишка поднялся с корточек и сел напротив учителя.

– В общем, так, слушай меня, – Архип ударил себя ладонями по коленкам. – Времени у нас мало, час буквально. А может того меньше.

– А они, что ж, вернутся?

– Вернуться, сынок. Ты же сам слышал, – Архип снисходительно улыбнулся. – Я знаю, ты стоял за дверью.

– Да, дядь.

– Так значится, – продолжил мельник, – времени у нас мало. У тебя его вообще нет! Сейчас бегом собираешься. Ничего: ни еды, никакой одежды не берёшь с собой. Суму захватишь только, – Архип кивком головы указал на висевшую у входа сумку с единственной длинной заплечной лямкой. – Отправляешься в сарай, там – спускаешься в подпол. С камня возьмёшь всё: огниво, кинжал и платок старый. Складываешь в торбу и подземным ходом уходишь в светлолесье, ход как раз до туда отрыт. До рассвета сидеть на выходе будешь. До солнца не выходи оттуда! И, я тебя очень прошу, сынок, не возвращайся сюда.

– Дядя Архип, я не брошу тебя! – Прошка вскочил с табуретки.

– Бросишь! Я требую, чтобы ты меня бросил, иначе не только я, но и ты сгинешь.

Прошка подошёл к мельнику и, вцепившись в его рубаху, крепко к нему прижался.

Мельник погладил Прохора по спине:

– Мне видать, сынок, так написано: многое чего я поневоле, а может и по воле, в жизни сотворил. Надо уж добром свою жизнь кончить.

– Батя! – Прошка прижался сильнее к мельнику и заплакал.

– Ничего, Проша, ты сам помни, – он крепко обнял парнишку, – никогда не жалей о том, что по сердцу сделал, по душе. Никогда!

Архип, поднялся, освобождаясь от Прошкиных рук.

– Ты¸ давай, Прошка, собирайся. Мигом, – Архип тайком обтёр глаза. – Да, вот ещё: доро́гой через светлолесье выйдешь в дубраву, через дубраву к небольшой топи. Иди смело через неё, дорожка вешками утыкана – не сверни, гляди.

Прошка быстро одевался, внимательно слушая наставления мельника.

– Как топь пройдёшь – лесок, за ним луг. С луга уже город видно. Ну, а в городе, там уж работу сыщешь себе.

Прошка, одевшись, снял сумку с гвоздя, подошёл к Архипу.

– А дальше, – продолжал мельник, – жизнь покажет: глядишь – тебя сами разыщут.

– А меня, что ж, ищет, что ли кто?! – удивился Прошка. – Я ж один на всём белом свете. Вот ты только у меня и есть! – парнишка, тяжело вздохнув сел на табуретку.

– Судьба тебя ищет! – Архип подошёл к Прошке и, подняв его за плечи, обнял. – Всё произойдёт. Всё ещё будет!

Прошка зашмыгал носом.

– Не смей плакать!

– Дядя Архип, как же так?! Не могу я уйти!

– Уходи, – мельник развернул Прошку к выходу. – Прошу тебя, уходи.

– Сразимся с этими… Как их там… С пиявками этими! – Прошка вынул, подаренный ему мельником нож.

– С ними, сынок, никто не справится. И нет такой силищи, что бы их победила. А может и есть, только я не знаю. А нож спрячь, сынок. Храни его. Ну, всё – беги! Беги, говорю! – Архип вытолкнул Прохора за дверь. – Как твой второй отец приказываю – беги, Прошка! Беги и живи: за отца своего, за меня!

Прошка уже дошёл до сарая, оглянулся: мельник стоял в дверном проёме мельницы. Подняв на прощание руку, Архип сказал оглянувшемуся ученику:

– Береги себя! Живи своей жизнью! Судьба ждёт тебя, Прошка! Иди, сынок, навстречу судьбе. Она тебя ищет!

Глава пятая

Архип закрыл дверь. Ещё мгновение Прошка глядел на серый силуэт мельницы. Мирно плюхало в воде мельничное колесо, болтали лягушки в заводи, в крапиве насвистывал одну и ту же песенку сверчок. Совсем рядом прокричала выпь. Прошка посмотрел в сторону широкой дорожки, что, чернея среди невысокой травы, вела к лесу. Лес будто бы ожил: невидимый ветер зашевелил кроны деревьев, испуганные возгласы птиц говорили о том, что кто-то или что-то приближается к поляне.

Прошка быстро добежал до сарая и рывком открыл дверь. Подойдя к столу, нащупал лежавшие на столе кресало и кремень. Ударил одно о другое: искра упала на фитилёк, он покраснел. Парнишка раздул огонь и поднёс его к огарку свечки, та, откликнувшись еле дрожащим язычком пламени, потрескивая, раздвинула мрак ночи вокруг Прошки в стороны. Он взял в руки свечу и двинулся в угол сарая к люку в подпол. Ногой разбросал солому, прикрывавшую большое кольцо и, что было сил, потянул люк вверх. Крышка лаза с тяжёлым скрипом привалилась к стене. Посветив себе под ноги, Прохор смело ступил на первую ступеньку, и с тревогой глянув на двери сарайчика, спустился вниз.

Лёгкий свет свечного огарка отбросил тени по углам. Прошка взглянул вверх на дыру лаза: «Надо закрыть крышку», пронеслось у него в голове. Он проворно взобрался по лесенке вверх, посветил над собой и, найдя верёвку, свисающую с крышки люка для такой надобности, потянул за неё свободной рукой. Крышка громко захлопнулась, засыпав глаза и голову Прошки песком и соломой.

Смахнув с головы солому и протерев глаза, парнишка снова спустился на дно погреба. Над головой, там, на дворе, что-то зашумело, пронеслось, стуча по крыше сарая, как дерево бьёт ветками в сильный ветер. Прошка подошёл к камню у стены. Из-под него с писком отбежала в тень пара маленьких мышей. Он присел перед камнем на корточки и, поставив на край огарок, погладил рукой небогатое мельниково наследство.

Вверху затрещало: заходили ходуном доски над головой. Там кто-то, сильно топая, метался из угла в угол сарая. Со звоном падали на пол мечи. Прохор услышал, как о стену над ним что-то с грохотом ударилось и, рухнув на пол, развалилось. «Сундук, что ли?!», подумал парнишка. Он схватил с камня кинжал, огниво и платок, и, задув свечку, сел в углу на земляной пол, крепко прижав своё богатство к себе.

Наверху всё стихло. Прошка перетащил сумку, что висела за спиной, на живот и сложил туда своё хозяйство. Потом тихонько поднялся на ноги и осторожно, выставив перед собой руки, на ощупь двинулся по стене в сторону прорытого хода из сарая в светлолесье. Нащупав поворот, он шагнул в проход. Но, сделав пару шагов, остановившись, спустился спиной по стене и сел на пол. Прошка сейчас подумал о дядьке Архипе. Что там, на веху было? Кто крушил сарай? Видать – это его искали те, которые кровососы. Парнишка решил, что пересидит тут ещё немного и после выйдет из подпола наверх. По его подсчётам солнце уже скоро должно было взойти.

Потерев затёкшие от сидения ноги, Прошка, опираясь на стену позади себя, поднялся. Также на ощупь, добрался до лестницы. Стараясь не скрипеть ступеньками, поднялся и, толкнув ладонями и головой крышку лаза, чуть приподнял её.

Утренний свет прогнал темноту ночи, и теперь розовеющая полоска неба теснила серость, что бежала вслед, не успевшей спрятаться от зори, луне. Сарая не было. Поверх груды наваленных друг на друга досок лежали остатки крыши с обрывками кровли. Из-за навала не было видно мельницы.

«Ладно», сказал сам себе Прошка и попробовал поднять крышку целиком. Что-то не давало ходу. Прохор поудобней упёр ладони в колючие доски люка и потолкал вверх. Края бились обо что-то деревянное. Парнишка, согнувшись, шагнул на ступеньку выше и, подставив плечо под крышку, надавил сильнее. Упершись ногами в лестницу, он с криком распрямился – тогда крышка смахнула придавливающие её обломки стены и упала, звякнув кольцом.

Прошка вылез наружу, откашливаясь от пыли, поднятой отброшенным в сторону мусором. Он стоял среди руин некогда ладного сарайчика. Под ногами валялись поломанные клинки, пополам сломанные стрелы и лук. «Зачем же они добро-то крушили?», подумал Прошка, раскопав ногой рукоятку хорошего заморского клинка. Остатки сундука валялись тут же: вся одежда, что хранил в себе сундук годами, что бережно собирал мельник, была разодрана в мелкие клочья.

Постояв так, разглядывая этот бессмысленный разор, Прошка, перешагивая доски, пошёл к мельнице. Вернее, к тому, что от неё осталось. Как и сараю, ей крепко досталось: дверь валялась на дорожке с вывернутыми петлями, видно, она была заперта, и её вырвали с «мясом». Сорванное неведомой силой мельничное колесо, почти утопленное, беспомощно торчало над кувшинками в заводи. Лягушки оседлали его и теперь орали наперебой. На месте двери зияла огромная дыра. Бревна, из которых была сложена мельница, частью вырваны, частью треснули и теперь торчали внутрь и наружу. Крыша провалилась, а кирпичи печной трубы валялись по всей поляне.

Прошка перешагнул порог полуразрушенной мельницы, что стала для него и временным прибежищем, и родным домом, где он, сирота, обрёл второго отца. В самой мельнице было ещё страшнее, чем на улице. Тут не было ни одной целой вещи – только щепки, осколки, лоскуты и труха. Из очага, заваленного битыми кирпичами, торчала часть лавки. Там, где раньше стояла Прошкина кровать, теперь была навалена огромная куча тряпья, приваленного сверху досками. Мельника нигде не было видно.

Прохор осторожно ступал между осколками глиняных горшков и мисок. Он остановился там, где совсем недавно разговаривал с дядькой Архипом. Парнишка посмотрел на кучу тряпья и, не глядя под ноги, бросился к этой куче. Парнишка начал копать руками, точь-в-точь, как собачонок, что ищет потерявшуюся косточку: в стороны летели обломки досок, щепы разбитых брёвен, вертел с очага, лоскуты овчинного тулупа, остатки одеял и черепки посуды. «Тут ты, дядька, тут! Знаю! Чую!», шептал парнишка, оттаскивая тяжёлую доску. Наконец, Прошка добрался до ноги мельника. Следом показалась рука. Он остановился на мгновение, глядя на покрытый пылью сапог Архипа, на сжатые в кулак пальцы, на рваные раны ниже локтя. «Такие зверь зубами оставляет», промелькнуло в голове парнишки. Слёзы, как-то сразу наполнили глаза. «Дядька!», выдавил Прошка и снова принялся за дело.