Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 7)

Главными проблемами оставались две вещи: топливо и пилотирование. С топливом дело постепенно сдвигалось. Виктор и Мухандис по канистрам сливали авиакеросин «Джет А-1» из заброшенной техники и фильтровали его через импровизированную систему из ткани и мелкого песка. Перед заливкой керосин отстаивали в канистрах сутки: вода, тяжелее топлива, оседала на дно, и её сливали через нижний штуцер. Лететь предстояло вслепую. Системы глобального позиционирования не отвечали: мёртвый штиль на всех частотах. Спутниковая связь молчала, будто её никогда и не существовало. Наземные навигационные маяки, если они ещё где-то и теплились слабым сигналом, были так же далеки и недостижимы, как звёзды за бронированным иллюминатором. Вместе с солнцем и звёздами исчезла вся хрупкая сеть, что когда-то вела пилотов сквозь небо.

Оставалась только инерциальная навигационная система. Упрямая и автономная, она не нуждалась во внешних сигналах, лишь в инерции и математике, за которые цеплялась, как за якорь. Но каждый опытный пилот знал её проклятие: дрейф. Отклонение на три–четыре километра в час, незаметно нарастающее, словно яд, проникающий в кровь. Без внешней коррекции ошибка не просто росла: она множилась, грозя превратить точный маршрут в ложный след.

За десять часов без поправок, самолёт мог отклониться на тридцать семь километров: пролететь мимо точки назначения, даже не заметив. Сердце сжималось при этой мысли: тридцать семь в пустоте, где нет ни знаков, ни ориентиров.

Элизабет понимала: единственный способ вернуть точность — визуальный. Она должна была опознавать ориентиры: сквозь дымку выхватывать взглядом береговые линии, мысы, острова и вручную подправлять упрямую машину. Ошибись на полградуса, и за спиной окажутся лишние триста километров пустоты. А каждый узнанный мыс мог приблизить их к цели.

Мухандис попытался добраться до подземного топливного резервуара, но люки были заварены оплавленным металлом, а шахта забита обломками. Тогда нашли другой путь: на периметре базы стояли три военных грузовика-топливозаправщика. Один был сожжён, второй завален, но третий — целый, с ручной помпой и цистерной на пять тысяч литров.

Завести двигатель не удалось: стартер мёртв, аккумуляторы разряжены, но помпа была механической, работала от рычага. Мухандис три дня чистил её, менял прокладки, смазывал. От паров топлива его неделю качало: голова кружилась, желудок сжимался, а во рту стояла такая едкая горечь, что он без конца сплёвывал.

Когда помпа наконец заработала, Виктор и Мухандис ездили на топливозаправщике по периметру базы, сливая авиакеросин из баков аэродромной техники: тягачей, наземных генераторов, заправочных модулей. Набрали около четырёх тысяч литров. Но этого не хватало. Оставшиеся двенадцать тысяч собирали канистрами: по двадцать литров за ходку. Десять-двенадцать ходок в день, без перерывов, два месяца подряд. К концу первой недели плечи ныли от тяжести, а шаги становились короче; к середине второго месяца они уже различали каждый камень на маршруте и не пытались разговаривать. Ради этого топлива им пришлось оставить на земле то, что не касалось полёта: лишний груз, тёплую одежду и почти весь запас воды из убежища. Первые дни в воздухе им придётся терпеть жажду: воды на всех едва пригоршня, и её берегут на крайний случай.

Виктор стёр кожу на ладонях до волдырей, затем до мозолей, и к концу третьей недели ладони стали как подошва. В последний раз, при опускании шланга в заливную горловину самолёта, помпа захлебнулась, всасывая воздух: баки были полны на девяносто два процента. Шестнадцать тысяч семьсот литров. До Бомбея хватало с резервом, которого на деле никто не обещал. Взлетали с перегрузом: самолёт с трудом рвался с полосы, и каждый килограмм, оставленный на земле, потом отзывался нехваткой тепла и воды в кабине.

Мухандис часами просиживал над моторами: их было три, и каждый требовал внимания после длительного хранения: проверка масляной системы, очистка топливных форсунок, диагностика электронного блока управления. Виктор взял на себя изучение навигационных карт и расчёт курса: расстояния, точки поворота, запасные аэродромы, расчёт топлива по сегментам. Элизабет же методично собирала тёплую одежду и запечатанные герметичные припасы.

***

К началу июня всё было практически готово. Виктор и Мухандис тайком расчистили участок старой взлётно-посадочной полосы от ледяных торосов: нужно было минимум полтора километра для разбега, и они едва наскребли тысячу семьсот. Мухандис выровнял поверхность полосы, проверил давление в шинах, прикинул взлётную массу: с неполной заправкой и тремя людьми на борту разбег должен был уложиться. Наметили на старой карте детальную трассу. План выглядел безумным для подростков, но это был их единственный шанс.

Маршрут, вычерченный Элизабет, казался безумием даже на бумаге. Нант, Тунис, вдоль средиземноморского побережья Северной Африки. Далее Суэцкий канал. Затем курс через Аравийский полуостров и Аравийское море к западному побережью Индии, к Бомбею. Оттуда на Сингапур. Джакарта оставалась запасным вариантом дозаправки. Конечные точки Дарвин или Мельбурн. Карта под пальцами уже пошла складками, а карандаш продолжал делать заметки.

Города были выбраны не случайно: каждый служил потенциальной точкой дозаправки, шансом пополнить резерв авиакеросина. Бомбей значился первой точкой, и единственной, до которой у них хватало топлива. Элизабет снова свела цифры в столбик, провела черту и посмотрела на итог так, будто надеялась, что он изменится сам собой. Запаса на манёвры не было. Ни капли.

Она держалась за довоенные справочники как за якорь: по ним рядом с бомбейским аэропортом располагалась военно-морская база «Ангре», логистический и административный центр Западного морского командования Индии. Оставалась надежда, что стратегические запасы топлива там могли уцелеть. Второй точкой шла Джакарта, военный аэродром Халим Перданакусума, база ВВС Индонезии с собственными хранилищами. Но до Джакарты они не дотянут, если Бомбей окажется пустым.

Девушка обвела Бомбей кружком и дописала на полях: «План А — топливо, план Б — Сингапур». Фраза звучала как самообман: если в Бомбее пусто, никакого Сингапура не будет. Но она всё равно её написала, чтобы не признавать вслух, что у них остался только один шанс.

Маршрут шёл строго вдоль береговых линий, не ради краткости, а чтобы держать под контролем инерциальную навигацию. Каждый узнаваемый мыс, бухта, остров становились точками привязки: по ним можно было вручную корректировать курс. Между такими точками дрейф накапливался. Чем длиннее участок без ориентира, тем выше риск отклонения. Самый опасный отрезок ждал впереди: от северной оконечности Аравии до индийского побережья, три тысячи километров открытой воды, больше двух часов без единого берегового ориентира. Дрейф на этом участке мог составить до восьми километров.

В последнюю ночь, когда все карты были проверены, а Мухандис закончил отладку масляной системы и проверку топливных магистралей, ребята после долгой паузы легли спать с робкой надеждой. За пределами подвала выла тучная, беззвёздная и неестественно холодная июньская ночь.

Глава 4. Полёт

Утро 2 июня наступило незаметно. Небо за узким вентиляционным окошком едва заметно посветлело, окрасившись в грязно-пепельный цвет. Натужно зажужжал самодельный будильник. Виктор резко поднялся, на мгновение задержав пальцы на холодном металле панели. Из нагрудного кармана куртки он достал старый жетон, отцовскую транспортную карту Петербурга, вытертую до блеска по углам, с поплывшим отпечатком чужого пальца на синей полосе. Отец носил её в нагрудном кармане ещё в мирные дни, и она выгорела до бледно-серого цвета. Сжав карту в ладони, Виктор вспомнил: она была не талисманом, а напоминанием, что мир когда-то работал по расписанию, по обычным билетам, по простым человеческим правилам. «Проверь каждую цифру, даже если она у тебя перед глазами», — сказал он, повторяя отцовский совет, и включил мерцающий экран связи.

— Привет, «Прапорщик-12», — раздался из динамика хриплый, искажённый помехами голос дежурного с диспетчерского узла, которого Виктор тайком подкупил остатками недельного пайка. — Что там в Нанте, какова плата?

Виктор бросил быстрый взгляд на часы.

— Меньше четырёх пайков на человека. Я отправляю своих людей и самолёт по нашему графику. Давай коридор, пока патрули не проснулись.

Отключив связь, Виктор повернулся к Мухандису:

— Иди буди Бэтти.

Мухандис всегда называл подругу полным именем, Элизабет, а Виктор сокращал его до привычного русского «Лиза». Между собой, с Мухандисом, он позволял себе лёгкое «Бэтти».

Пока Мухандис запускал выравнивание инерциальной навигационной платформы (самолёт должен был стоять абсолютно ровно и неподвижно не менее десяти минут, пока гироскопы опорной базы не поймают меридиан), Виктор сверил карты, а Лиза досчитала последние припасы. Лететь решили только в светлое время суток: ночью берега не разглядишь, а без них инерциальная система снова начнёт врать. Ждать было мучительно, но без калибровки платформы весь полёт превратился бы в рулетку.

Когда платформа замерла в зелёном секторе, Мухандис подключил найденный на базе наземный источник питания — дышавший с трудом, но рабочий — и запустил средний двигатель первым. Тот прокрутился, кашлянул, сбросил конденсат и взял ровный тон. Когда обороты стабилизировались, от отбора воздуха среднего двигателя запустились два боковых. Все три турбины «Пратт энд Уитни» кашляли, сбрасывали конденсат и всё же взяли ровный тон: три высоких голоса, сливающихся в один.