Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 6)
Элизабет смотрела на приборы и говорила уверенно:
— Скорость сто десять. Высота сто. Курс два-семь-ноль. Угол — круче, Виктор, круче.
Они учились чувствовать небо, и это не было чудом. Это было продолжением той же логики выживания: Виктор «разговаривал» с приборами, Элизабет держала курс.
Виктор вёл машину вниз и в этот раз чувствовал её лучше: как воздух давит на крыло, как рули высоты отзываются на каждый миллиметр хода штурвала, как машина замедляется и тяжелеет, теряя подъёмную силу. Он видел полосу, серую полосу на сером фоне — и понимал, что не попадает, что несёт чуть левее, что скорость велика.
Машина сопротивлялась, давая понять, что есть предел: вот здесь она ещё держит, а здесь начинает срываться. Он выровнял, коснулся полосы — жёстко, но без удара — и пробежал по ней, гася скорость, пока колёса не остановились.
Девушка захлопала в ладоши. Виктор посмотрел на неё и увидел, что она улыбается.
— Ты летал, — сказала она.
— Я летал, — подтвердил он.
Но третий полёт не состоялся. Когда Виктор на следующий день пришёл в ангар и запустил двигатели, правый стучал, дёргался, давал перебои. Виктор слушал не ухом, а всей кожей, всем чувством, которое когда-то называлось интуицией, а теперь стало профессией. Он понял: поршневая группа. Что-то в одном из цилиндров износилось или сломалось — кольцо, клапан, вкладыш. Двигатель ещё работал, но работал на износ, и каждый запуск приближал момент, когда он остановится и не запустится снова.
Виктор заглушил моторы и долго сидел в кабине, положив руки на штурвал. Он думал не о том, что нельзя летать. Он думал о том, что они только что получили шанс, который сразу развалился. Запчастей не было. Инструментов мало. Масла и топлива хватало на несколько полётов, не больше. Он мог починить электронику, мог перенастроить систему, мог «поговорить» с любой машиной, но он не мог выточить поршневое кольцо напильником и линейкой.
Пока что Виктор закрыл ангар и повесил на дверь найденный замок. Он закрыл его тем же камнем, которым сбил старый, и пошёл обратно в подземелье, неся в рюкзаке два литра авиакеросина, которые они обменяют на барахолке на восемь пайков; в голове осталось ощущение полёта, которое не стиралось ни грязью, ни холодом, ни тьмой туннелей, по которым он спускался обратно в землю.
Перед тем как уйти, Виктор постоял у ворот аэродрома и посмотрел на запад. Во втором полёте, когда они с Лизой забирались выше, он заметил в той стороне ровную тёмную полосу и цепочку ангаров, которые не походили на руины — они выглядели целыми, законсервированными. Тогда он не придал этому значения: «Айлендер» ещё держался. Теперь, когда двигатель умер, этот образ всплыл сам собой. Виктор запомнил ориентиры и, вернувшись в подземелье, нанёс их на самодельную карту. Если «Айлендер» больше не взлетит, до тех ангаров можно дойти пешком.
В один из типичных, бесконечно долгих вечеров Виктор сидел в продавленном кресле, невидящим взором уставившись на экран старого пузатого монитора, где крутилась довоенная видеозапись. На экране шумело зелёное лето, люди ходили в лёгких рубашках, и эта реальность казалась мальчику красивой сказкой. Элизабет в это время возилась у самодельной плитки на кухне, пытаясь соорудить ужин из скудных припасов, а Мухандис уже второй час пропадал на барахолке, гигантском подземном рынке, разросшемся вокруг центрального бункерного склада.
Барахолка была единственным местом в радиусе пятидесяти километров, где ещё можно было раздобыть одежду и консервы, гарантированно не заражённые радиацией. Со всех концов города туда тянулись измождённые, укутанные в тряпьё люди. Здесь же работали «живые карты» — немолодые проводники, что за кусок хлеба пересказывали не нарисованные планы, а исхоженные шагами пути: где тоннель обвалился, где коллектор держит, у какого склада недавно сели бандиты. Их слушали, как слушают буи в тумане, и каждая ошибка такой карты стоила жизни тому, кто пошёл по ней.
Виктору довелось идти с одной такой картой в первый же месяц. Проводник, сухонький старик по прозвищу Семафор, вёл его к складу керосина через пересадочный узел. Половину пути старик шёл уверенно, как по собственному коридору, но на развилке, где сходятся третья и четвёртая ветки, остановился и долго стоял, щупая стену ладонью. «Здесь аварийный люк был, — пробормотал он. — Кто-то его заложил. Не камнями — мешками. Значит, за ними кормятся». Виктор хотел предложить обход, но Семафор уже повернул в боковой коллектор, которого не было на планах, и пошёл вперёд, не оглядываясь, считая шаги и повторяя под нос какие-то числа. Через сорок минут они вышли на склад с другой стороны. «Меняются туннели, — сказал Семафор, принимая свою плату. — Люди меняются, стены тоже. Карта, что лежит в голове, должна идти в ногу с ними. Иначе это не карта, а надгробие».
С тех пор Виктор никогда не шёл вслепую по чужим рассказам: каждую «живую карту» он проверял на перекрёстках, сверял с тем, что видел сам, и запоминал не маршруты, а ориентиры — места, которые могут измениться. Это спасло им с Мухандисом жизнь не раз.
Видеозапись на кассете с шипением закончилась. Виктор вздохнул, убрал кассету в пластиковый футляр и прошёл на кухню. Элизабет, нахмурившись, сосредоточенно колдовала над сковородой.
— Мухандис ещё не вернулся? — не оборачиваясь, спросила она.
Они ждали от него консервов, немного картошки и, если повезёт, соли, которая в их лагере практически иссякла. Но труднее всего в подземном Нанте было достать хлеб: мука ценилась на вес золота.
— Схожу за него. — Виктор поправил плотную куртку. — Застрял, поди, в очереди на выдаче?
Элизабет вытерла лоб.
Их друг появился только через три часа. Войдя внутрь и с трудом переводя дыхание, он сбросил на пол потяжелевший рюкзак. Лицо его было бледным и хмурым, выцветшим от холода и недосыпа. А когда выложил все новости, ребята впервые заговорили о том, за что вообще держатся на этом месте.
— Новости плохие. — Мухандис растирал заиндевевшее лицо, садясь на ящик. — На складе — пайков на три месяца, не больше. Администрация подняла плату за места. Парижские беженцы продолжают прибывать. В такой схеме не хватает одного элемента — нас. Уходим.
Виктор молчал долго. Потом признался, что не может выбросить из головы отца, который ушёл в своё управление и пропал. Не ради карты или приказа, а ради вопроса: «Кто ещё решил за нас, что мы умрём?» Мысль эта теперь отзывалась не гневом, а глухой усталостью. Любой протест казался тяжёлым, непосильным грузом, как лишний килограмм в рюкзаке, когда сил едва хватает на шаг.
Элизабет встала, но в этом движении не было твёрдости, скорее — попытка обмануть себя, вернуть ощущение контроля. Её отец тоже погиб, и теперь каждый её расчёт был не про выживание, а про то, чтобы его смерть не оказалась напрасной. Но цифры всё чаще расплывались. Логика спотыкалась об одно банальное, унизительное чувство: пустой желудок делал любую стратегию зыбкой, словно лёд над трещиной.
Мухандис слушал и вдруг выпалил, вытолкнув из себя слово, чтобы не дать ему задушить изнутри:
— Я не хочу, чтобы система победила. Та, что решала за людей без людей. Если мы не уйдём, она победит.
Слова прозвучали громко, но тут же утонули в гуле вентиляции — в этом звуке, который давно перестал быть фоном и стал частью холода, частью помещения, где слышно ослабевающее дыхание.
Могло показаться, что в бункере само пространство стало экономить воздух, тепло, надежду. Каждый вдох давался чуть тяжелее, каждый взгляд задерживался на чужих лицах чуть дольше, в поисках хоть капли уверенности, которой ни у кого не было. Холод пробирался под одежду, под кожу, под мысли, сжимая тело в тугой, болезненный узел. Недоедание делало мир плоским и тусклым: яркие идеи гасли, смелые планы становились словами, которые стыдно произносить вслух, потому что они звучали как ложь.
Сегодня, когда каждый звук казался преувеличенно громким, а каждое молчание выглядело опасно долгим, ребята поняли: безысходность подкралась не криком, не взрывом, не сиреной. Она пришла с будничным холодом, с пустым желудком и с бессилием держать спину прямо.
В марте 2042 года радиоприёмник поймал Австралию, а именно Мельбурн. Из радиопередач следовало, что этот регион не затронут ударами: там относительно тепло, много чистой еды и мало населения. Туда стремились все, кто уцелел и мог перемещаться. У ребят появилась надежда, но сейчас она казалась хрупкой, как тонкая сосулька: одно неловкое движение расколет её на мелкие куски.
Месяц назад они добрались до той самой законсервированной базы, которую Виктор разглядел с воздуха, и наткнулись там на уцелевший прототип сверхдальнобойного транспортно-разведывательного самолёта СТРС «Архангел-1». Нашли его на недостроенном до войны и законсервированном военном объекте на окраине Нанта, на территории испытательной базы «Дассо». Эта машина строилась в довоенную эпоху по программе дальнего патруля и так и не пошла в серию. Прототип был модифицирован. Тринадцатиметровый пассажирский салон: передняя секция переоборудована под разведывательную аппаратуру «Талес», задняя используется под грузовой отсек. Кресло штурмана установлено позади двух пилотских. Экипаж состоит из трёх человек. Три двигателя были не роскошью, а страховкой: при отказе одного мотора над открытым морем оставшихся двух хватит, чтобы дотянуть до берега. Только страховка вышла с оговоркой: один из трёх моторов был капризным «паразитом», который так и не удалось довести до полёта, и неизвестно было, в какой точке пути он снова откажет. Топливные баки под модификацию тоже расширили, выжав из фюзеляжа каждый лишний литр. Дальность без дозаправки — двенадцать тысяч километров при крейсерской скорости девятьсот километров в час. Низкая посадочная скорость — сто девяносто восемь километров в час. Посадочная дистанция в шестьсот семьдесят семь метров позволяет садиться на короткие и повреждённые полосы.