Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 5)

Повод подняться на поверхность нашёлся случайно. Мухандис, который к тому моменту составлял карты подземного Нанта на основе обрывков старых планов и собственных замеров, заметил, что один из заброшенных туннелей тянется почти до южной окраины города. Туннель был частично завален, но проходим, если не бояться грязи и темноты. На поверхности, по расчётам, должен был находиться аэродром — то ли военный, то ли гражданский, Мухандис не помнил: карты довоенной печати не уточняли.

Виктор предложил выбраться наверх. Ради любых запасов, которые могли остаться в окрестностях: топливо, инструменты, медикаменты, одежда. Аэродромы строят на отшибе, и удар, если он пришёлся по центру города, мог их миновать. Это была слабая надежда, но за полтора года под землёй они научились хвататься за слабые надежды, потому что сильных больше не осталось.

Элизабет осталась в бункере: подниматься на поверхность ей было незачем, а дежурство у рации не терпело пустого места. Виктор и Мухандис вышли ночью — если в условиях вечного смога слово «ночь» ещё имело смысл, — в старых куртках, поверх которых намотали строительную плёнку, и с фильтрами, сделанными из слоёв марли и угольной крошки. На поверхности было минус двадцать три. Ветер дул без порывов. Город стоял чёрный, молчаливый, без единого огня. Снег лежал серый, вперемешку с пеплом, и скрипел под ногами не как снег, а как песок.

Аэродром нашли через два часа. Он лежал за пустырём, за ржавым забором из сетки, который Мухандис перерезал кусачками, найденными в техническом коридоре. Взлётная полоса была целёхонька — длинная, прямая, занесённая снегом, но без воронок. Здания технической службы обгорели, но стояли. Ангары — два из трёх — были целы.

В первом ангаре ничего не нашлось, кроме ржавых тележек и ящиков с пустой тарой. Второй был закрыт на замок, который Виктор сбил камнем — не изящно, но действенно. Дверь со скрипом отъехала в сторону, и в полосе света от фонаря Мухандис увидел то, чего никто из них не ожидал увидеть.

Самолёт. Маленький, двухмоторный, транспортный «Бриттен-Норман-2 Айлендер»: высокое крыло, двигатели на пилонах, короткий фюзеляж с грузовой дверью сбоку. Самолёт стоял на колёсах, крылья были целы, винты на месте. На нём лежал слой пыли в два пальца толщиной, но под пылью он не казался мёртвым — он казался спящим.

Виктор подошёл, провёл рукой по обшивке и почувствовал, как под ладонью холодный металл отзывается — не теплом, конечно, но чем-то, что он умел читать: шероховатость покрытия, плотность заклёпок, посадка панелей. Машина стояла здесь не один год, но стояла правильно: на ровной площадке, с подставками под колёса, с зафиксированными рулями высоты. Кто-то подготовил её к хранению, а потом не вернулся.

— Он может летать? — спросил Мухандис.

— Не знаю, — сказал Виктор. — Но я хочу посмотреть, что у него внутри.

Кабина была тесная, как их подвал, и пахла старым пластиком. Виктор сел в левое кресло и положил руки на штурвал. Приборная доска была простой: аналоговые индикаторы, несколько тумблеров, два комплекта указателей скорости и высоты, радиостанция, навигационный приёмник. Ни одного экрана — только стрелки, циферблаты и лампы. Виктор не знал половины обозначений, но знал другое: как ток течёт по проводам, как контакт замыкается, как сигнал проходит от датчика к стрелке. Ему не нужно было читать инструкцию, чтобы понять, что масло в баках, скорее всего, загустело, аккумуляторы разрядились, а топливо, если оно есть, могло расслоиться от долгого стояния. Но сама система — провода, тумблеры, реле — была целёхонька.

— Нужно топливо и электричество, — сказал Виктор. — Если найдём и то и другое, я попробую его запустить.

Мухандис, который никогда в жизни не сидел в самолёте и не думал, что ему это когда-нибудь понадобится, посмотрел на Виктора и сказал:

— Ты собираешься на нём летать.

Это не было вопросом.

— Я собираюсь понять, могу ли я на нём летать, — ответил Виктор.

В следующие две недели они готовились. Топливо нашлось в подземных резервуарах аэродрома, до которых удалось добраться, сняв люк и спустившись по ржавой лестнице. Авиационное топливо, керосин, было густое, как сироп, но не замёрзшее, потому что под землёй температура держалась около нуля. Виктор отфильтровал его через ткань и уголь, перелил в канистры и натаскал в ангар. Электричество дал аккумулятор, который Инез когда-то научила его заряжать от любого источника: он нашёл в техническом здании ветровой генератор аварийного питания — маленький, с лопастями размером с ладонь, — и тот, к его удивлению, крутился, потому что на поверхности ветер не затихал никогда.

Мухандис тем временем считал. Он не знал аэродинамики, но знал системы: где нагрузка, где слабое звено, где одна деталь тянет за собой остальные. Он проверил топливную систему на протечки, осмотрел тросы управления рулями, пощупал шарниры на крыльях. Всё было покрыто ржавчиной, но рабочей ржавчиной — поверхностной, не сквозной. Мухандис составил список: что нужно смазать, что заменить, что просто потерпит. Виктор работал по списку, а Элизабет, которой они рассказали о находке по возвращении в бункер, попросила принести ей всё, что можно прочитать — любые документы, инструкции, таблички с приборов. Она не могла подняться на поверхность, но могла перевести цифры и схемы в понимание.

Первый полёт состоялся через шестнадцать дней после находки.

Виктор запускал двигатели, и они не запустились с первого раза. Со второго — тоже. С третьего правый кашлянул, чихнул чёрным дымом и взревел так, что ангары задрожали. Левый завёлся легче — или Виктор уже понял, как с ним говорить. Два мотора гудели неровно, с перебоями, но гудели, и Виктор чувствовал в этом гуде не музыку, а знакомый разговор: кто-то из цилиндров работал чище, кто-то хромал, но система держалась.

Мухандис сидел в правом кресле и следил за приборами — не потому, что понимал их, а потому, что умел замечать, когда система начинает отклоняться от нормы. Лизы с ними не было: она осталась на связи, и это было правильно — кто-то должен был знать, если они не вернутся.

Виктор вырулил на полосу. Он не знал, как это делается правильно, но знал, как машина реагирует: газ — тяга, тормоз — сопротивление, руль — направление. Колёса скрипели по снегу и утрамбованному пеплу. Полоса была длинная, и он благодарил того незнакомого инженера, который когда-то выбрал место для аэродрома.

Газ. Двигатели взвыли. Самолёт дёрнулся, побежал, заскользил по полосе, набирая скорость. Виктор держал штурвал и смотрел на указатель скорости — стрелка ползла вправо медленно, слишком медленно, и он подумал, что не поднимется, что не хватит тяги, что старые двигатели не вытянут старую машину, — и в этот момент самолёт оторвался от земли.

Это было не похоже на то, что он ожидал. Не восторг, не страх, не свобода. Ощущение было простым и физическим: земля ушла вниз, а воздух принял. Машина стала частью потока, и Виктор почувствовал это — не глазами, не приборами, а тем же чувством, с которым когда-то разбирал платы: система работает, сигнал проходит, ток течёт.

Он набрал триста метров, развернулся над аэродромом и пролетел по кругу — пять минут, может, семь. Под ним лежал мёртвый город, серый, без единого огня, накрытый дымкой, из которой не пробивалось ни солнца, ни звёзд. Он видел это и ничего не чувствовал, кроме работы рук на штурвале и гула двигателей, которые держались, держались, держались.

Сел он плохо. Самолёт ударился о полосу, подскочил, снова ударился — Мухандис вцепился в кресло, — и выкатился на утрамбованный снег за краем полосы, где остановился, уткнувшись носом в сугроб. Виктор сидел, не отпуская штурвал, и слушал, как двигатели чихают и замолкают.

— Ну, — сказал Мухандис.

— Ага, — сказал Виктор.

Они выбрались, осмотрели машину. Шасси выдержало, хотя одна стойка была погнута. Винты целы. Фюзеляж — без трещин. Виктор понял: он сел не потому, что умел, а потому, что машина была маленькая, лёгкая и прощала ошибки. В следующий раз нужно будет сесть лучше.

Второй полёт состоялся через три дня. На этот раз Виктор взял Элизабет — Мухандис настоял, потому что она, пока парни были наверху, изучила всё, что удалось найти в техническом здании аэродрома: обрывки руководства по эксплуатации, таблицы приборных скоростей, схему подхода к полосе. Она не понимала половины терминов, но понимала цифры: на какой скорости отрыв, на какой — посадка, какой угол глиссады, какая вертикальная скорость.

— Тебе не нужно чувствовать небо, — сказала она Виктору перед вылетом, — тебе нужно знать, где ты находишься относительно полосы. Я буду считать.

Мухандис остался на земле, рядом с радиостанцией, на которую они настроили самолётный передатчик: единственный канал, единственная частота, единственный голос, который мог сказать «выше», «ниже», «правее».

Второй полёт был длиннее — двадцать минут. Виктор набрал высоту, пролетел над городом, над устьем Луары, над мёртвой загородной полосой, уходящей на юг. Элизабет сидела в правом кресле и называла цифры: скорость, высота, курс. Виктор слушал и понимал, что она делает то же, что он делал с машинами: переводит сухие данные в живое ощущение.

Потом он развернулся и пошёл на посадку.