Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 4)
В обсуждении маршрута Инез слушала молча, потом сказала:
— Он прав. Город задыхается. Вентиляция держится на честном слове.
Мухандис молчал и смотрел на Виктора.
Виктор сомневался. Маршрут на компасе — это не маршрут, это направление. Между Нантом и «тёплым югом» — сотни километров мёртвой земли, без еды, без укрытий, без связи. Но и оставаться означало медленно замерзать.
Решили: Табо и Инез уходят первыми. Табо знал, как прокладывать маршрут по компасу и что делать, если датчики покажут радиационный фон. Инез умела работать с нестабильными системами: если найдут брошенную электростанцию или подстанцию, она запустит; если найдут транспорт с исправной электрикой — починит. Виктор, Мухандис и Элизабет оставались: кто-то должен был удержать убежище и связь, и кто-то должен был встретить их, если они вернутся.
Они ушли утром. Табо нёс рюкзак с инструментами и компасом. Инез несла стабилизатор собственной сборки и маленький приёмник, настроенный на частоту Мухандиса. На прощание Табо сказал:
— Если через две недели не будет сигнала — не ждите. Идите за нами.
Сигнала не было. Через две недели — не было. Через три — тоже. Через месяц Мухандис поймал обрывок передачи с юга: кто-то на французском, с акцентом, говорил о группе замёрзших людей, найденных на трассе до Бордо. Двое молодых. Один — с компасом в руке.
Мухандис выключил приёмник и посмотрел на Виктора. Виктор кивнул, не сказав ни слова. Элизабет отвернулась к стене и тихо, без слёз, потому что слёзы были роскошью, прижала лоб к холодному бетону.
Общая трагедия, потеря близких и наплыв беженцев и мародёров в разрушенной стране сплотили оставшихся сильнее, чем любые кровные узы. К пятнадцати годам они уже принимали решения, которые ломали взрослых: кому идти за водой мимо остовов сгоревших машин, кто останется дежурить у единственной работающей рации, на что обменять последние таблетки йода и стоит ли вообще доверять голосу из динамика, который то шептал, то срывался в треск помех. Они учились быть взрослыми не по книгам, а по тому, как дрожат руки, когда приходится говорить «нет» и «я пойду», даже если внутри всё сжимается от страха.
В коридорах учебного заведения, где когда-то звучали голоса подростков, не по годам серьёзных, теперь гудели трубы и хрипела вентиляция. Преподаватели давно ушли — кто умер, кто исчез в хаосе первых дней. Стены школы, ещё недавно казавшиеся символом знаний и будущего, стали перегородками между холодными коридорами, где люди спали, ели и умирали, стараясь не думать о том, что за окнами, если бы кто-нибудь рискнул открыть ставни, не осталось ничего, кроме тьмы.
Виктор стискивал зубы, стараясь не выдать, как сильно ему хочется закрыть глаза и проснуться в другом настоящем — в том, где ещё не пахло дымом, а на кухонном столе стояла чашка с горячим чаем. Мухандис делал вид, что занят: проверял замки, пересчитывал припасы, чертил на стене схемы запасных выходов. Если линий будет достаточно, они смогут удержать реальность от распада. А Элизабет сидела, прижав колени к груди, и смотрела на слабый свет лампы, пытаясь запомнить каждую искру, на случай если завтра свет погаснет навсегда.
Вентиляция гудела как всегда, но в паузах между гудками людям казалось, что между ними кто-то дышит. Иногда по ночам, когда вентиляция затихала и подвал становился глухой коробкой, они прижимались друг к другу не ради тепла, а ради звука — ради того, чтобы слышать биение чужого сердца и понимать: ты не один. И в этом была их главная правда: они выживали не потому, что были сильнее, а потому, что не позволяли друг другу сломаться.
Мир за пределами их убежища стремительно деградировал. Бывшая сверхдержава Америка утопала в хаосе, голодных бунтах и гражданской резне. Из девяти миллиардов населения Земли ядерный апокалипсис и последовавший за ним год голода пережили, по приблизительным подсчётам уцелевших узлов связи, всего около 450 миллионов человек, примерно один из двадцати. В самом Нанте под землёй ютилось около 40 тысяч человек. Ресурсы таяли.
Но где-то в глубине подземелий уже зрела новая, пока ещё невидимая опасность. Она не кричала, не выла сиренами и не сверкала вспышками: она пряталась в беспросветности. В тех паузах между гудками вентиляции, когда казалось, что мир наконец выдохнул и затих. В странном запахе, который не был запахом гари, а был чем-то другим: холодным, металлическим, как сама сталь, начинающая гнить изнутри. В редких шагах по дальним коридорам, которые никто из ребят не решался назвать вслух.
К началу второго года подземного Нанта стало ясно, что выживание держится не на мужестве, а на организации. Мужества хватало, чтобы не сдаться, но не хватало, чтобы согреть сорок тысяч человек.
Главным бункером стал пересадочный узел «Коммерс — Граслен», соединяющий три станции метро широкими переходами в единый подземный комплекс, недостроенный в 2039 году. Там, в бывших служебных помещениях и кабельных туннелях, разместилось то, что осталось от городской власти: несколько инженеров, пара бывших пожарных, один врач и трое сотрудников национальной жандармерии, которые почему-то не сняли форму. Они объявили узел анклавом выживания и распространили на него одно простое правило: чтобы находиться внутри, нужно работать.
Работа была разной. Таскать плиты для укрепления стен. Чинить насосы. Расчищать обрушенные туннели. Носить воду от единственного рабочего колодца, до которого было двадцать минут хода по тёмному коридору. Дежурить на входах, проверяя тех, кто приходит: не заразен, не вооружён, не безумен. За работу платили суточными пайками: маленькими, скудными, но настоящими — консервированная фасоль, сухари, иногда крекер со вкусовыми добавками, иногда — мутный суп из одного пакетика на троих. Размер пайка зависел от задачи: четыре часа на разгрузке — один паёк, восемь часов в туннеле — два, ночной караул на периметре — полтора и обещание тёплого угла на ночь.
Система работала. Она была несправедлива, скупа и безжалостна, но она работала: люди получали еду, бункер получал рабочие руки, стены укреплялись, вентиляция не падала. Так продержались первую зиму.
Но к концу второго года правило изменилось. Находиться внутри анклава стало стоить пайков. Один суточный паёк в неделю давал право на место в общем зале, два — на угол в боковом коридоре, три — на нишу с дверью, пусть и фанерной. Тех, кто не мог заплатить, не выгоняли на поверхность — это было бы убийством, и все это понимали. Их отправляли в «холодную зону», дальние туннели, где температура падала почти до уличной, где не было ламп и где никто не проверял, вернулся ты с дежурства или нет.
Получалось так: ты работал весь день, чтобы заработать два пайка. Один съедал. Второй отдавал за место, где можно лечь. На еду впрок, на обмен, на одежду — не оставалось ничего. Ты работал завтра, чтобы заработать снова. И послезавтра. И каждый день, пока хватало сил. А когда силы кончались, тебя ждала холодная зона.
Были и другие способы платить. Иногда — информацией: где осталось неисследованное складское помещение, где работает розетка, куда ушла последняя группа мародёров. Иногда — вещами: исправный фонарь, рулон изоленты, пара рабочих аккумуляторов. Чаще платили тем, о чём не говорили вслух, но что все знали: кто-то убирал за другими, кто-то стирал, кто-то делал то, от чего хотелось отвести глаза, но что давало лишний паёк и ещё одну ночь в тёплом углу.
Виктор, Мухандис и Элизабет держались в стороне от анклава почти полгода. Их собственное убежище в подвале школы было тесным и сырым, но своим: за нахождение в нём не нужно было платить, а работу, которую давал Мухандис — ремонт систем, проверка нагрузок, настройка вентиляции, — они могли обменивать на барахолке на еду и расходники. Это был хрупкий баланс, и все трое понимали, что он долго не продержится.
К началу 2042 года вентиляция в подвале начала сдавать. Инез и Табо больше не было рядом, чтобы починить её, и Виктор делал что мог, но чувствовал: система дышит на ладан. Мухандис подтвердил, что через два-три месяца подвал станет непригодным. Не сразу, не катастрофически, но неумолимо: влажность поднимется, температура упадёт, а потом начнёт копиться углекислый газ, и однажды утром один из них просто не проснётся.
Виктор переговорил с жандармом на барахолке, который сказал, что в анклаве нужен инженер, способный починить водяные насосы. Не разовый ремонт, а постоянная работа. За неё давали три пайка в день и место в техническом коридоре, рядом с насосной станцией. Не общий зал, не холодная зона — коридор, где гудели трубы и было почти тепло.
Виктор согласился. Мухандис пошёл следом: его навыки моделирования нашли применение в расчёте нагрузок на несущие стены, и за это давали два пайка и место рядом с Виктором. Элизабет осталась последней: у неё не было ни инженерных навыков, ни физической выносливости, но она умела считать, планировать и сводить данные. В бункере таких людей называли «координаторами» и платили им полтора пайка — меньше, чем инженерам, но больше, чем чернорабочим. Этого хватало на место в общем зале и половину пайка еды.
За право лежать в тепле платили теплом: смена у аварийного генератора, расчистка завалов, дежурство у водозабора. Люди меняли еду на работу, работу на место, место на уголь для самодельной горелки. В конце дня каждый мог пересчитать, сколько шагов, часов и калорий заработал на то, чтобы встретить утро того же самого дня.