Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 3)

Поэтому, когда началась эвакуация, он первым понял, как перезапустить резервные насосы в подвале колледжа и заставить старый генератор работать на топливе, которое никто уже не считал пригодным.

Мухандис не мог вернуться в Ирак. Ближний Восток, и без того неспокойный, превратился в зону, через которую не проходил ни один транспортный коридор. Аэропорты закрывались один за другим, гражданские рейсы снимались с расписания, а те, что ещё числились в системе, были фикцией — их никто не обслуживал. Мухандис знал, что его семья в Багдаде, но не знал, жива ли она, и не мог это узнать. Он не паниковал. Он молчал, как молчал всегда, только теперь это молчание было другим — тяжёлым, словно он нёс в нём вес, который не мог ни положить, ни разделить.

США были второй стороной удара, и Атлантика, ещё вчера обычная транспортная артерия, стала зоной, над которой не летал никто. Трансатлантические рейсы отменили в течение часа после первых сообщений. Элизабет дозвонилась до отца один раз — он сказал, что они в университете, что пробуют уехать на восток, и связь оборвалась. Больше она не звонила. Не потому, что не хотела, — потому что номер перестал отвечать, а потом сеть перестала существовать. У неё оставалась абсолютная уверенность, что отец сделал всё, что мог.

Южная Америка не была мишенью — по крайней мере не первой волной, — но это не значило, что туда можно было улететь. Авиасообщение между Европой и Южной Америкой зависело от хабов, а хабы — от аэропортов, которые работали от Лиссабона до Касабланки, а эти аэропорты либо закрывались, либо превращались в воронки от взрывов. Инез попыталась найти рейс — не в Сан-Паулу, хоть куда-нибудь, хоть до Лиссабона, — но система выдавала ошибку, а потом перестала выдавать что-либо. Она написала маме — сообщение ушло, ответ не пришёл. У неё был рюкзак, стабилизатор, собранный ею же из старых деталей, и привычка не паниковать, когда напряжение скачет.

Табо попытался вернуться в Йоханнесбург. Африка не получила прямого удара, но маршруты в южном направлении рассыпались: стыковочные узлы в Каире и Найроби закрылись, а рейсы, которые не зависели от них, были слишком редкими и слишком желанными — места на них раздали в первые часы, и не школьникам. Табо не мог дозвониться домой — связь с ЮАР оборвалась, как только вышли из строя спутниковые узлы. У него осталась только привычка сверять модель с реальностью, даже когда реальность не оставляет шанса на поправку.

Война накрыла Нант не взрывом. От Парижа, лежавшего в трёхстах километрах, на город докатилась волна: обрывки передач, беженцы, а потом радиостанции одна за другой замолчали. Нант уцелел — почти.

Глава 3. Зимний Нант

Городу повезло чуть больше остальных. Нант пострадал меньше, чем территории в радиусе пятисот километров, превращённые в радиоактивное кладбище: там, где земля стала чёрной коркой, а воздух наполнился ядом. В городе ещё держались стены, ещё можно было дышать, пусть и пылью, смешанной с гарью. То, что городские постройки остались стоять, теперь не имело никакого значения. Привычный мир надземных домов перестал существовать: он стал непригоден для жизни. Наземный Нант превратился в ледяной склеп. Небо над Францией заволокло непроницаемым дымчатым смогом, сквозь который годами не пробивался ни один солнечный луч. Температура на поверхности стремительно падала, превращая некогда цветущие бульвары в царство вечной мерзлоты.

Люди были вынуждены адаптироваться, превратившись в подобие кротов. Жизнь полностью ушла под землю: в туннели метро, подвалы, старые канализационные коллекторы и наспех вырытые катакомбы. Над ними лежал вымерший город, медленно замерзающий под пеленой ядерной зимы. Драгоценное тепло, которое человечество беспечно тратило в былые сытые годы, теперь стало главным ресурсом, валютой и символом выживания. Его хранили судорожно, укутывая трубы и деля каждый кубический метр прогретого воздуха на десятки семей.

Подземный Нант не был единым целым. Он состоял из узлов, карманов, тупиков и коридоров, каждый из которых жил своей жизнью. Метро, наскоро перекрытое бетонными плитами и мешками с песком на всех люках, стало главным стволом: по нему люди перемещались между районами, там же шёл слабый воздухообмен, потому что вентиляционные шахты, хоть и забитые пеплом, всё ещё тянули воздух сверху. Станции превратились в посёлки: на платформах стояли палатки из одеял и строительной плёнки, стены были оклеены объявлениями — пропавшие, нашедшиеся, обменные, похоронные. В туннелях между станциями селились те, кто не нашёл места на платформах: они рыли ниши в стенах, завешивали входы картоном и жили в полумраке, слушая, как по рельсам стучат чужие шаги.

Некоторые держались поодиночке. Такие обычно не выживали долго: холод и голод убивают одиночку быстрее, чем болезнь. Но были и те, кто принципиально ни к кому не примыкал, — из страха, из недоверия, из привычки считать каждого встречного угрозой. Они спали в вентиляционных шахтах, в кабельных каналах, в заброшенных служебных помещениях, и их находили потом — замёрзших, сжавшихся в комок, с пустым рюкзаком и фотографиями тех, кто, может быть, тоже уже был мёртв.

Другие объединялись. Группы формировались по-разному: по языку, по району, по навыку, по родству, а иногда просто потому, что в один день оказались на одной платформе и поняли, что вместе теплее. Внутри групп были свои правила: одни делили всё поровну и держались за счёт дисциплины, другие жили по принципу «кто принёс, тот и ест», третьи собирали вокруг сильного и держались на страхе. Самые крепкие группы занимали лучшие места — пересадочные узлы, где сходились несколько линий метро, или подвалы зданий с исправной вентиляцией. Самые слабые ютились на окраинах подземной сети, в тупиках и тёмных отрезках туннелей, куда не доходил даже слабый сквозняк.

Барахолка возникла сама собой, без чьего-то решения. Она разместилась в широкой развязке между двумя станциями, где туннель расширялся в подобие зала. Туда приносили всё: консервы, батарейки, одежду, инструменты, медикаменты, документы умерших, чужие фотографии, которые зачем-то покупали, чтобы повесить в нишах вместо своих потерянных. Меняли без денег — деньги умерли вместе с банками. Товар оценивали на глаз: банка тушёнки стоила двух пар тёплых носков, рабочий фонарь — пяти банок, а коробка спичек могла стать поводом для драки. На барахолке говорили на десятке языков, и никто не стеснялся: если тебя понимали, ты торговался, если не понимали — показывал на пальцах.

Голод пришёл не сразу, но когда пришёл — остался. Сначала ели запасы, потом они иссякли, и начали есть то, что находили: просроченные консервы из заброшенных складов, крупу, которую мыши не добрали, кошек и собак, потом — то, о чём не говорили вслух. В первые недели кто-то ещё ждал помощи, но помощь не пришла. Некому было помогать.

В первые месяцы подростки выживали тем, что умели. Табо и Инез латали системы жизнеобеспечения: чинили вентиляцию. Виктор перенастраивал насосы, заставлял светить аварийные лампы. Мухандис следил за тем, чтобы эти заплатки не обрушили всё остальное: он строил модели нагрузки, предсказывал, где система даст трещину, и заранее готовил обходные пути. Элизабет, привыкшая к точным расчётам, стала тем, кто сводил их усилия в единую картину: она составляла графики дежурств, распределяла ресурсы, переводила интуицию ребят в понятные шаги.

Инез нашла среди уцелевшего хлама плату коротковолнового приёмника, отмыла её от сажи и собрала из подручных деталей антенну, которая хоть как-то держала сигнал. Связь наладилась не сразу: эфир месяцами молчал, потом откликнулся обрывками чужих передач. Из радиопередач, пойманных в те дни, ребята узнали: в Петербурге не осталось выживших из Центра информационной безопасности ФСБ, того самого управления, в котором работал отец Виктора. Передача захлебнулась в помехах, но сказанного хватило. Виктор резко постучал по приёмнику и больше об отце не упоминал.

***

В тот вечер, когда Табо принёс компас и приёмник, они долго спорили при свете аварийной лампы. Инез вертела прибор в руках, проверяя, где корпус треснул, а где пайка держит, и наконец сказала: «Компас — это хорошо. Компас не знает, что у тебя кончилась еда». Табо усмехнулся: «Зато компас знает, где юг. А я знаю, где юг с едой». Инез хмыкнула и принялась разбирать приёмник, бормоча что-то про уязвимость антенн, а Табо разложил на полу самодельную карту, исчёрканную стрелками. Виктор смотрел на них и впервые за долгие месяцы поймал себя на том, что улыбается: эти двое спорили так, будто у них впереди целая жизнь, а не пятьсот километров мёртвой земли.

— Если мы не вернёмся через две недели, — сказал Табо, не поднимая глаз от карты, — не ищите нас. Идите за нами, но не ищите. Инез добавила тише: «Мы вернёмся. У меня тут недопайка». И постучала пальцем по приёмнику, который только что собрала.

За месяцы подземного Нанта они привыкли решать быстро: если появлялся план, который мог стоить им жизни, его не обсуждали дважды, его проверяли и принимали. Уже на следующий день решение о маршруте было принято окончательно.

Пятеро подростков сумели занять небольшое обособленное помещение в техническом подвале одного из центральных корпусов школы, тесное, сырое, пропахшее машинным маслом и ржавчиной, но, главное, целое. Спрятанное глубоко под землёй, оно само решило их сберечь. Там, среди гудящих труб и мерцающих аварийных ламп, они держались вместе. В каждом рюкзаке теперь лежал аварийный фильтр и запас таблеток йода. Все двери в убежище открывались наружу — правило, которое они вбили себе в голову в первые же недели: при завале нужно выйти, а не вжаться глубже.