Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 10)

— Господи, — прошептал Виктор, глядя вниз через лобовое стекло.

Лиза поправила волосы. Она развернула модуль, повела оптикой вдоль Хугли. Река была для миллионов людей священной, очищающей, дарующей спасение в круговороте рождений и смертей. Хугли была забита телами. Пальцы девушки вцепились в рукояти так, что побелели костяшки. Она не моргала. Ей хотелось моргнуть, чтобы картинка исчезла и оказалась сном. Но сон не исчезал.

— Не у берегов… — Лиза замотала головой. — По всей ширине. Лёд… он сковал реку.

Мухандис и Виктор слушали её. Никто не дышал.

— Там… — Лиза сглотнула, но ком в горле не пропадал. — Под этим мутным льдом… тысячи тел. Они не плывут, они вмёрзли. Как будто река укладывала их слоями, один за другим, пока сама не застыла. Кто-то скрючился в попытках согреться. Кто-то тянулся к поверхности, но не успел.

Виктор хотел было сказать «не смотри», но слова застряли. Он представил эту картину, и его самого прошиб холодный пот, хотя в кабине было тепло.

— Ты уверена? — голос Мухандиса звучал напряжённо, он цеплялся за последнюю надежду, что это обман оптики, блик, дефект линзы. — Может, это просто тени? Наледь?

Лиза медленно покачала головой, не отрываясь от окуляра. Пальцы её скользнули к кольцу трансфокатора, она выкрутила максимальное увеличение. Поле зрения сузилось до нескольких десятков метров: кусок русла, мутный лёд, и под ним…

— Нет. Там детали. Чёткие. Видны складки одежды. Волосы… замёрзшие сосульками. Один… — она запнулась, и в голосе впервые прорезалась дрожь. — Один ребёнок. Совсем маленький. Он будто спит. Только кожа серая. И лёд вокруг него… застывшее стекло.

Виктор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось сорвать этот модуль, разбить его, чтобы не слышать этого. Но он знал: и без модуля он будет видеть это. Теперь уже навсегда.

— Они шли в воду, — продолжила Лиза. — Думали, святая река смоет яд. А пришёл холод. И река… она не спасла. Река остановила время. Забрала их и запечатала.

Мухандис закрыл глаза. На секунду. Только на секунду, чтобы удержать внутри то, что рвалось наружу.

— Хватит, — вскоре сказал он. — Лиза, отойди.

Она не двигалась.

— Я должна… — прошептала она. — Должна увидеть и запомнить. Чтобы потом никто не сказал, что этого не было. Чтобы никто не смог стереть.

Мухандис наклонился к ней и осторожно положил ладонь ей на плечо. Не чтобы увести, а просто чтобы напомнить: она не одна.

— Мы видели, — сказал он. — Мы всё видели. Этого уже не стереть.

Лиза оторвалась от окуляра. Глаза были сухими, но в них стоял такой холод, словно часть этого льда из реки успела добраться и до неё. Она посмотрела на Мухандиса, потом на Виктора.

— Это не город, — сказала она, и голос её теперь звучал твёрдо, почти жёстко. — Это могила. Огромная. И она смотрит на нас.

Мухандис медленно кивнул. В груди было тяжело, как от настоящего вдоха этого ледяного воздуха Калькутты.

— И это ещё не всё, — сказал Виктор. — Смотрите. Северо-восточная окраина.

Виктор повернул машину. Внизу, за кольцевой дорогой, среди портовых складов и промышленных зданий, зиял кратер. Не от удара сверху, земля была вывернута наружу мощным взрывом изнутри. Из провала поднимался тёмный вертикальный столб, не дым, а что-то более густое, более тяжёлое, расползающееся у земли веером, заполняющее улицы серовато-жёлтой пеленой. Газ. Тот самый. Он до сих пор выходил из-под земли, три года спустя после того, как что-то взорвалось в этом комплексе и выпустило его на волю.

— Это источник, — Мухандис наклонился к иллюминатору, вцепившись в край приборной панели. — Не бомба. Не ракета. Что-то внутри. Лаборатория. Склад. Что-то, что хранилось под землёй и рвануло, может, от ударной волны, может, само по себе.

— И газ с тех пор… — Лиза не закончила.

— Расползается. Три года. Бомбей на западе. Танкер в Аравийском море — ещё дальше на запад. Значит, облако дрейфует. Пассивно, по ветру. Медленно, но неумолимо.

В кабине раздавался только шум мерного гудения трёх турбин. Внизу серая пелена газа ползла по мёртвому городу неумолимым приливом, которому некуда спешить.

Виктор первым нарушил молчание:

— Уходим. Набираем высоту. Четыре тысячи — мало. Если газ поднимается до нашего эшелона...

— Не поднимается, — Мухандис покачал головой. — Он тяжелее воздуха. Это видно: стелется по земле, не уходит вверх. Но я не хочу это проверять. Уходим.

«Архангел-1» отвернул от Калькутты и взял курс на юг, вдоль побережья Бенгальского залива. Лиза сидела неподвижно. Она не смотрела в окуляр. Она смотрела на свою карту, и по карте шла тонкая стрелка: от того комплекса на северо-восточной окраине на запад, через весь Индостан, к Бомбею. К одинокому кораблю. Стрелка была нарисована не рукой, а воображением. Но длина её была реальной: тысячи километров.

Над Бенгальским заливом небо было другим. Здесь ядерная зима сдавала позиции: тучи реже, свет ярче, сквозь пелену всё чаще пробивался ослепительный блеск солнца. Береговая линия по левому борту, Мьянма и Таиланд, давала чёткие ориентиры, и Лиза вносила поправки каждые полтора часа. Руки больше не дрожали. Но глаза не отрывались от карты, где стрелка всё тянулась и тянулась на запад.

Они вышли к Малаккскому проливу на исходе шестого часа полёта.

— Сингапура больше нет, — сказала она. — Координаты совпадают с расчётной точкой. Под водой. Цунами от подводных взрывов и оседание рыхлого грунта прежних территорий.

Мухандис кивнул, не тратя слов:

— Курс на Джакарту. Держим эшелон ниже, под облачностью, — не попадём в обледенение.

Сингапур был запасным вариантом на случай, если в Бомбее не окажется топлива. Теперь запасного варианта не осталось. Лиза зачеркнула Сингапур на карте и написала рядом: «Под водой. План Б мёртв».

Горючее в баках было на исходе: обход шторма, пересечение Индии, потеря высоты над Калькуттой, маневрирование съели резерв. От Бомбея до Джакарты вышло семь часов, и расход на заниженном эшелоне был выше расчётного. Виктор скомандовал снижение и повёл машину к аэродрому.

Зондские острова встретили их дымящимися жерлами живых вулканов, которые проснулись после бомбардировок и затапливали побережье лавой. Джакарта была на грани затопления, огромные массы воды покрывали городские кварталы. Но военный аэродром Халим-Перданакусума, защищённый дамбами с северной стороны, уцелел. На последних ста километрах Виктор уловил на коротковолновом канале обрывки русской речи и свернул к ним, уже не вслепую, а на голос. Едва самолёт коснулся полосы Халим-Перданакусума, ребята замерли: в мёртвых доках к северу от аэродрома стояло целое судно под флагом России. А навстречу из ангара уже выходили люди в форме. Российский экипаж, совершавший путь от Таганрога до Сиднея, — тот самый, что откликнулся на их позывные. Виктор почувствовал дрожь в теле. Соотечественники. Живые. Впервые за долгие три года.

Глава 6. Рассказ капитана

В кают-компании танкера, за чашкой горячего чая, капитан судна Григорий Генрихов поведал ребятам свою историю. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась тяжесть пережитого в смертельном пути.

— Когда в тридцать девятом году началась война, наш танкер, нефтеналивное судно класса «река-море» проекта РСТ-27 «Таганрогского танкерного флота», находился у берегов Испании. Шли с грузом мазута из Таганрога в Барселону. Дедвейт пять тысяч четыреста тонн, осадка три и шесть десятых метра, длина сто сорок один метр — не гигант, но море держал уверенно. Ледовый класс, усиленный корпус — это потом спасло нас на севере. Конец августа, последняя неделя навигации, мы как раз выгружались в порту Барселоны.

— В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое августа небо на востоке полыхнуло. Не зарево, а сплошной белый свет, будто солнце взошло за полчаса до рассвета, только в три раза ярче. Потом ударная волна. Не сильная, мы были далеко, но мачты качнуло, как от шквала. Радиомолчание. Потом обрывки сводок. Короткие, рубленые, из которых мы поняли только одно: обмен завершён. Всё, что могло взлететь, взлетело. Всё, что могло ударить, ударило.

Сделав паузу, капитан поднёс чашку к губам, но не отпил, а просто согрел ладони.

— Я принял решение прорываться на север, к родным берегам. Шли без связи, без подтверждённых сводок. Путь от Барселоны до Архангельска — около девяти тысяч километров. На десяти узлах, которые у нас были, это примерно двадцать суток чистого хода. Но мы шли медленнее. Обходили зоны, где вода горела, обходили плавающие обломки; один раз притормозили у побережья Бретани, думали высадиться за водой, но берег дымился так, что подойти не решились. В общем, добирались месяц. В начале октября вошли в Белое море.

Мухандис кивнул, глядя на карту:

— Девять тысяч километров без навигации и связи. Это дольше, чем вся наша дорога из Нанта.

— Звёзды к тому времени уже пропали, небо затянуло пеленой сажи. Ориентировались по старым бумажным картам, по рельефу берегов и по тем немногим маякам, что ещё подавали приглушённый свет на норвежском берегу, мимо которого мы шли.

— Дошли до Архангельска в первых числах октября. Белое море ещё держало, едва-едва, кромка льда уже шла шугой, но шлюз ещё пропускал. Но вместо великого порта застали только дымящиеся руины. Город был стёрт, не осталось ни причалов, ни кранов, ни силуэта набережной. Это был настоящий зимник: судового хода не было, буи сорваны, створные знаки повалены, фарватер забит обломками судов и контейнерами. И лёд наступал нам на корму, каждый час становилось холоднее, и шуга в воде густела на глазах. Ещё сутки, и мы бы застряли во льдах Белого моря до весны. А весной в этих широтах после ядерной зимы навигации не будет, она не начнётся.