Юрий Шелякин – Великое похолодание (страница 12)
Ребята переглянулись. Июнь следующего года — это меньше года. Самолёт, который привёл их сюда, и судно, на котором они сидят, стремились к одному неизменному сроку.
Николай посмотрел на подростков:
— Сведения, которые мы получили в Ростове, были приблизительными: лодки постоянно в движении, и их точное местоположение меняется день ото дня. По тем данным, одна из лодок находилась у берегов Африки, вторая, предположительно, у побережья Скандинавии, третья — неподалёку от Панамы. Где они сейчас, знает только «Хунта». Их реакторы способны держать ход десятилетиями, но теперь они не нужны: судьба мира решается не двигателями, а алгоритмом, который уже подвёл черту.
— Единственный шанс — секретный узел связи в Сиднее. Подземный комплекс, скрытый от всех систем и защищённый протоколами, которые старше самих лодок. Если мы доберёмся до него и пошлём подтверждённую передачу, «Хунта» получит оба потока сразу: наш сигнал и экологические данные, которые узел соберёт с Южного полушария. Температура океана, состав атмосферы, биомасса, данные, которые она сама не видит через пылевые бури и мёртвые спутники. Только тогда совпадение станет возможным: живые вышли в эфир, и планета подала признаки. «Хунта» не станет тратить залп на пустоту. Но если хотя бы одного потока не будет, молчание скажет за них.
Виктор слушал, но думал не о лодках, он думал о логике «Хунты». Машина ждёт. Ждёт доказательства, что люди ещё здесь. А люди молчат. И она делает единственный вывод, на который запрограммирована. «Машина может быть быстрее, но она не знает, как пахнет свежий хлеб и как дрожат руки, когда ты не хочешь нажимать кнопку», — сказал ему отец однажды, разбирая отчёт об очередном сбое автоматики. Виктор стиснул в кармане отцовский жетон и впервые по-настоящему понял, что тот имел в виду. Никто не оставил в системе «Хунты» простой способ сказать «стоп», потому что все думали, что кнопка у них всегда будет.
— В Таганроге, — добавил капитан, — нас ждало судно. Тот самый танкер, на борту которого вы сейчас сидите.
Ладонью он провёл по столу, словно погладил палубу невидимого корабля.
Виктор переспросил, уточняя деталь:
— Судно нашлось после того, как вы узнали про «Хунту», или раньше?
— Таганрог уцелел чудом, порт мелкий, в целях не значился. Но главное, там остался «Таганрогский судоремонтный завод». Полуразрушенный, без электричества, но с доком, с краном, с рабочими. Живыми рабочими. Когда мы получили сведения о «Хунте», стало ясно: нужен корабль, способный дойти до Индийского океана и дальше. Обычный речной танкер не подойдёт, он не держит открытую океанскую волну. Но у нас не было выбора.
— Нашли танкер проекта РСТ-27, тот же класс, что и наш первый, только новее. Стоял в доке судоремонтного завода на плановом ремонте, успели законсервировать до того, как электричество пропало окончательно. Рабочие подняли его за четыре месяца, руками, на ручных лебёдках, без крановой электроэнергии. Заменили прокладки, восстановили один из двух главных двигателей, второй не подлежал ремонту, так что на одном мы и пошли. Скорость упала до восьми узлов, это четырнадцать–пятнадцать километров в час. Но двигатель держал.
— Топливом запаслись на год пути. Танкер — нефтеналивное судно, и в его танках ещё оставался груз, мазут, который не успели выгрузить до войны. Часть мы переработали на дизель, в Таганроге нашёлся химик, бывший работник нефтеперегонного завода, который на коленке собрал установку крекинга. Грубую, опасную, но рабочую. Топлива у нас было столько, что хватило бы обогнуть Африку, если бы оно нам понадобилось. Но мы пошли короче, через Суэцкий канал.
— Из Азовского моря мы вышли в Чёрное через Керченский пролив. Мост обрушился, два пролёта лежали в воде, но между ними остался зазор: метров сорок, если точно по центру. Мы прошли в этот зазор на минимальном ходу, борта чуть не цепляли бетонные обломки. Лоцман провёл нас и сразу повернул назад. Больше мы его не видели.
Мухандис быстро пересчитал в уме и уточнил:
— Значит, путь из Таганрога до Индийского океана занял у вас месяцы. За это время кто-то ещё мог услышать «Хунту».
— Чёрное море было пустым, свинцовым, без единого огонька на горизонте. Босфор встретил нас остовом затонувшего сухогруза посреди фарватера; обошли его, прощупывая глубину лотом. Потом было Средиземное море, теперь студёная серая гладь до самого горизонта. Суэцкий канал лежал в руинах: берега обрушились, створки ворот сорваны, в южной части глубина упала до трёх метров, и мы шли по центру русла, едва не задевая дно. Протискивались через канал четверо суток, расчищая путь попутно.
— По Красному морю вышли в Индийский океан. Шли на юго-восток, к водам, где нас и встретили вы, ребята.
Капитан замолчал и провёл ладонью по краю чашки, будто стирал пыль, которой не было видно. Затем сделал паузу, подбирая слова:
— Из Таганрога вышли снова двадцать семь. В Джакарту пришли четырнадцать. Остальные… остались там, где небо стало чёрным.
— Пять месяцев в пути, — продолжил он. — Пять месяцев борьбы с водой, руинами и радиацией. Небо было чёрным, звёзды пропали, и единственным нашим компасом оставались опыт и память. Трое умерли в Чёрном море от обострения лучевой болезни, которая сидела в них с самого начала, точно мина замедленного действия. Двое погибли, когда мы расчищали фарватер канала. Один сошёл с ума на сорок первый день пути: просто перестал говорить, перестал есть, сел на палубу и смотрел на горизонт. Мы не смогли его поднять. Трое ушли в Красном море от тифа. Анечка сделала всё, что могла, без лекарств. В Индийском океане потеряли ещё четверых: двое скончались от ран, полученных в Суэце, один от дизентерии, один... — капитан запнулся. — Один просто не проснулся.
— Но мы дошли. И теперь я хочу, чтобы вы понимали: если мы отступим, другого шанса не будет.
Ребята слушали, не шевелясь. В глазах подростков читались одновременно ужас от масштаба катастрофы и твёрдая решимость не дать этому пути оказаться напрасным.
— Та самая точка в Сиднее, о которой я говорил, — коротко напомнил капитан. — Где лодки сейчас, неизвестно. Но тишина в эфире говорит громче любых докладов: они ждут.
— Мы идём в Сидней, чтобы уничтожить этот узел связи и понять, можно ли остановить запуски термоядерных ракет, пока не поздно, — закончил капитан. — Но наш танкер довольно медленный, а времени на всё осталось меньше года.
Виктор, Мухандис и Лиза переглянулись. У них был скоростной самолёт.
— Поможем, — Виктор твёрдо кивнул. — Полетим в Сидней впереди корабля и проведём разведку.
Самолёт с тремя подростками снова поднялся в небо. Из Джакарты курс лежал на юго-восток, через Тиморское море к северному побережью Австралии. Три с небольшим часа над ледяной водой, и впереди показался берег. Дарвин. Последний населённый пункт северной Австралии, довоенная база Королевских ВВС Австралии в Дарвине. Город был мёртв: портовые кварталы залиты мутной водой, аэродромные ангары смяты, словно картонные коробки, полоса покрыта трещинами, но сама она просматривалась: длинная, прямая, военного стандарта. Виктор повёл машину ниже, Лиза прильнула к оптике.
— Полоса цела, — сообщила она. — Но садиться незачем, топлива хватит до Сиднея. Это последняя точка привязки перед материком. Дальше только по инерциальной.
Она ввела координаты аэродрома в систему, обнулив дрейф, накопленный за три часа над открытым морем. От Дарвина до Сиднея — три тысячи сто пятьдесят километров. Три с половиной часа над сушей. Без береговой линии, без единого морского ориентира. Самый сложный участок навигации за весь перелёт.
Виктор развернул машину на юго-восток и повёл «Архангел-1» вглубь австралийского континента. Под крылом поплыла бескрайняя пепельная равнина Северной территории, высохшая, вымороженная, укрытая пеплом, без единой живой души. Потом начались дюны, бескрайние параллельные гряды красного песка, которые сквозь пепельную пелену ядерной зимы сохраняли тёмно-ржавый оттенок. Пустыня Симпсон. Лиза сверила ориентиры с картой: красные дюны тянулись с запада на восток гигантской гребёнкой, и их рисунок совпадал с довоенной топографией. Ещё одна точка привязки, ещё одна коррекция инерциальной системы.
Дальше был Квинсленд. Бескрайние просторы выгоревшего буша, серые руины маленьких городов, пустые шоссе, которые Лиза опознавала по развязкам и характерным изгибам дорог. Дрейф между коррекциями не превышал семи-восьми километров, они держали курс.
На подходе к Сиднею рельеф изменился: впереди выросли заснеженные хребты Голубых гор. Лиза опознала их по характерным профилям, расчленённым глубокими ущельями. За горами, в долине Хоксбери, лежала старейшая военная база ВВС Австралии, в пятидесяти километрах к северо-западу от Сиднея. Полоса в две тысячи сто метров, асфальт, военный стандарт. Последний аэродром на их маршруте.
Впереди, скованный пронзительными холодными ветрами, лежал безмолвный Сидней. Мир замер в ожидании финальной битвы за угасающую планету.
Глава 7. Сиднейский излучатель
За крылом самолёта исчезли Голубые горы, и внизу открылась долина: Ричмонд, Уиндзор, аэродром. Ребята посадили «Архангел-1» на пустынной полосе.
Температура держалась на отметке −20 градусов, но и в утеплённых комбинезонах на морозе немели кончики пальцев. Обжигающий ледяной ветер гнал по взлётной полосе позёмку из пепла и снега, а небо висело низко, сплошь затянутое дымчатой пеленой. Ядерная зима превратила Австралию в ледяную пустыню: вместо тёплого солнца было безлюдье, из которого мороз вытягивал тепло из любого укрытия за считанные минуты.