Юрий Шабунин – VERO Гул Разлома (страница 3)
Герам поднял голову и увидел себя со стороны. Мальчишку в луже. И вдруг, сквозь стыд, сквозь горечь, сквозь многолетнюю боль, пробилось другое чувство.
Он не сломался.
Он стоял в той луже, мокрый, дрожащий, униженный, но он стоял. Он держал в руке этот проклятый башмак. Он не умер. Он дошёл до лавки. Он выжил.
– Ты думаешь, это сломает меня? – спросил он у твари.
И шагнул в неё.
Он провалился в её пустоту и понял: она не хотела убивать. Она просто забыла, как быть чем-то ещё, кроме голода.
Её одиночество было таким старым и глубоким, что стало единственной плотью. Она не знала, что можно иначе.
Герам не думал, что делает. Он просто открылся – и отдал ей то, чего у неё никогда не было. Не воспоминание.
Просто чувство: «Я здесь. Я вижу. Ты не одна».
Пустота внутри твари вздрогнула, наткнувшись на тёплое. И перестала быть пустотой.
Она смотрела на него. В этом взгляде не было голода. Было удивление. И что-то похожее на детскую благодарность.
– Ты… принял, – прошелестело внутри.
– Принял.
Тварь затихла. Рассыпалась.
Щёлк.
Лопнувший мыльный пузырь.
Герам упал на колени.
Весь мир выдохнул. Трава медленно распрямлялась. Воздух снова стал воздухом – тёплым, вечерним, пахнущим мятой.
Герам сидел в пыли, и его трясло. Не от страха – от того, что внутри что-то кончилось. Что-то важное. Он провёл рукой по груди, пытаясь нащупать, что именно ушло.
Пустота. Там, где было тепло, теперь зияла дыра.
Он не сразу понял: тварь забрала с собой то воспоминание. То самое, из детства. Не боль – а то, что шло после. Как он шёл домой, сжимая башмак. Как мать, отругав, всё-таки накормила. Как ночью Айла прижалась к нему и прошептала: «Не слушай их, ты хороший».
Этого больше не было. Стёрто.
Рука горела. Герам разжал кулак.
На коже, от запястья до кончиков пальцев, пульсировал узор. Чёрный, смоляной, сложенный в бесконечную спираль.
Айла шагнула к нему, протянула руку, чтобы коснуться, и замерла.
В его глазах, в глубине зрачков, горели две крошечные золотистые точки.
– Герам… – выдохнула она.
Из-за пригорка уже вырывались голоса:
– Тень! Я видел тень!
– Меченый!
Кто-то схватил Айлу и оттащил. Кто-то замахнулся палкой. Герам не видел их. Он смотрел на свою ладонь, на пульсирующую спираль, и слушал.
Не ушами – всем существом. Сквозь крики, сквозь страх, сквозь гул приближающейся ночи он слышал другое. Глубокий, ровный пульс мира. Тот самый, который чувствовал всю жизнь.
И только сейчас понял, что это не музыка. Это пульс боли. Мир болел. И теперь болезнь эта текла в нём, Гераме.
Отец прорвался сквозь толпу, перехватил его запястье, заворачивая рукав.
– В дом! – рявкнул он.
Герам шёл, спотыкаясь. Смотрел на свои ноги, на вечернюю пыль. И молчал.
Толпа затихала за спиной. Впереди ждал дом.
Герам шагнул за порог и остановился.
– Пап, – тихо сказал он, глядя в стену.
Отец замер, не оборачиваясь.
– Я не знаю, что со мной. Я не знаю, что теперь будет.
Отец молчал долго.
Потом крякнул и ушёл в сени. Дверь хлопнула.
Но Герам кожей, сквозь глиняный пол, почувствовал, как дрогнули его шаги.
Чуть-чуть. На одно мгновение.
И этого было достаточно, чтобы не лечь и не умереть прямо сейчас.
Вечером Айла пробралась к нему в хлев. Села рядом на солому, прижалась плечом.
– Ты чего там, в поле, сделал? С этой… тенью?
Герам пожал плечами.
– Не знаю. Просто не дал ей сожрать тебя.
– А себе дал.
Он промолчал. Что тут скажешь?
Айла помолчала, потом спросила совсем тихо:
– Это теперь навсегда? Рука эта… и глаза?
Герам посмотрел на свою ладонь. В темноте хлева спираль не светилась, только слабо пульсировала теплом.
– Не знаю. – Он помолчал. – Наверное.
– А жить как теперь?
Герам долго не отвечал. Смотрел в темноту, слушал, как за стеной возится скотина, как где-то далеко воет собака. Потом взял руку Айлы и прижал к своей груди – туда, где пульсировало веретено.
– Слышишь?
Айла замерла. Сквозь рубаху, сквозь кожу, сквозь рёбра она чувствовала этот ритм – ровный, глубокий, чужой.
– Это не я, – сказал Герам. – Это то, что во мне теперь. Оно бьётся, и я не знаю зачем. Не знаю, что с этим делать. Не знаю, как жить. Знаю только, что остановить не могу.
Айла вздохнула, прижалась крепче.
– А может, и не надо останавливать?
– Может, и не надо.
Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как за стенами хлева затихает деревня. Где-то далеко выла собака. Из глубины земли, из самого нутра мироздания, поднимался тот самый Гул, который Герам теперь мог не только чувствовать, но и слышать.