Юрий Шабунин – VERO Гул Разлома (страница 2)

– Спи пока, – голос в голове стал тише. – Живи. Чини плетни.

Незнакомец шагнул назад и растворился в воздухе.

Герам стоял, вцепившись в плетень. Руки тряслись. Его вырвало – желчью, прямо под ноги. Он стоял на коленях в пыли, вытирал рот тыльной стороной ладони и не мог понять, что с ним происходит.

Потом медленно, боясь того, что увидит, отвернул рукав.

Запястье было чистым. Гладкая кожа, голубая жилка. Никакой спирали.

Но под кожей пульсировало горячее тугое веретено. Оно было там. И Герам знал: это навсегда.

Айла закричала через час.

Герам не услышал крик – почувствовал.

Воздух вокруг оврага выцвел, потерял плоть. Герам побежал, даже не поняв, что сорвался с места.

Плетень, груша, околица – всё мелькнуло и исчезло.

Она стояла на коленях среди ромашек.

Руки её были полны цветов, но цветы эти… они не просто вяли.

Они стирались.

Лепестки теряли цвет, становились прозрачными, потом исчезали, оставляя после себя только пустоту.

Маленькие, чёрные дыры, как обугленная бумага.

А над Айлой, прямо из воздуха, прорастала Тень.

Сначала Герам подумал, что у него сломались глаза. Потому что то, что он видел, не могло существовать в трёх измерениях.

Это был силуэт, у которого одновременно были все стороны и ни одной.

Как если бы кто-то вырезал фигуру из бумаги, а потом скрутил лист Мёбиуса, заставив тень течь по нему бесконечно.

Её поверхность не отражала свет – она делала его старше.

Лучи, коснувшись Тени, выходили с другой стороны серыми, выцветшими, будто пролетевшими тысячу лет.

И она двигалась. Не как зверь – как ошибка в расчёте. Её конечности (если это были конечности) сгибались в суставах, которые находились не там, где положено, – локти гнулись наружу и внутрь одновременно, а пальцы росли сразу из плеч, минуя предплечья. В этом движении не было биологии. Была только злая геометрия.

От неё пахло не смертью. Пахло никогда-не-рождённым. Тем, что могло бы стать живым, если бы вселенная не ошиблась в чертежах.

Медленно, с чудовищной нежностью, она распускалась из ничего, протягивая к Айле длинные, плоские щупальца.

И там, где они касались её кожи, кожа переставала быть розовой, тёплой, живой. Она становилась рисунком кожи. Плоской.

Мёртвой. Уже стёртой.

Айла не кричала. Она смотрела на чудовище заворожённо, с приоткрытым ртом. В её глазах не было ужаса – было облегчение. Наконец-то. Наконец-то всё кончится.

Эта мысль ударила Герама под дых. Она хочет уйти. Она тоже устала.

Но тело сработало раньше, чем мозг.

Он врезался в неё плечом, сбивая с места, вырывая из этого смертного оцепенения.

Они покатились по траве, и Айла закричала – от обиды, от боли, оттого, что ей помешали.

– Пусти! – она била его кулаками в грудь. – Пусти, дурак! Всё равно ведь…

– Заткнись, – выдохнул он. – Просто заткнись.

Тварь ждала. Теперь она смотрела на него.

Герам поднялся, заслоняя сестру. Внутри всё дрожало – не от храбрости, от животного страха. Он не герой. Он урод, которого заклевали мальчишки на площади. Что он может сделать?

Тварь дёрнулась. Рванула к нему, вцепилась не в тело – прямо в нутро.

И в этот миг Герам увидел её настоящую.

Та, что висела над Айлой, была лишь проекцией. Настоящее тело Тени лежало глубже – в слое реальности, который обычным глазам не открывается. Оно было огромным. Не как дом – как город, забытый на дне океана.

Там, внизу, колыхались щупальца, покрытые не кожей – мокрыми страницами книг, которые никто никогда не прочтёт. Буквы на них шевелились, сползали в темноту и превращались в мелких слепых существ, расползающихся по дну Разлома.

Глаза Тени (а их было больше сотни) висели гроздьями, как виноград, и каждый смотрел в свою сторону, но видели они одно: голод.

Это не было живое существо. Это был сбой в мироздании, принявший форму. Оно не хотело есть – оно хотело исправить ошибку своего существования, сожрав того, кто был настоящим. Герам почувствовал это всем нутром: Тень завидовала ему. Завидовала тому, что он может просто стоять на земле и дышать, не прилагая усилий, чтобы не рассыпаться.

И Герам провалился.

Он снова стоял на рыночной площади.

Ему было восемь, рукав куртки пуст – мать подвернула ткань и зашила. Сыновья менялы заметили сразу.

– Глянь. У него рука как у куклы! – заорал старший Лок.

Что-то ударило Герама по затылку. Башмак. Левый. Старый, с дырой.

– Подними! – крикнул Лок. – Подними, однорукий!

Герам нагнулся. Пальцы коснулись кожи – башмак взлетел в воздух. Лок поддел его ногой и кинул брату. Тот поймал, расхохотался, кинул младшему. Младший промахнулся, башмак шлёпнулся в грязь.

– Давай! Тянись!

Герам прыгал.

Прыжок. Пустота. Прыжок. Ещё пустота.

Вокруг смеялись. Торговки бросили лотки. Герам слышал этот смех не ушами – кожей, каждой клеткой. Он впитывал его, и внутри, там, где должно быть тепло, разрасталась пустота.

Потом башмак упал в лужу.

Герам стоял по колено в холодной воде, дрожал, сжимал в руке мокрый рваный башмак и смотрел, как уходят мальчишки. Их спины были прямыми.

Сытые, злые, живые.

А он стоял в луже и не мог пошевелиться. Потому что внутри что-то умерло. Что-то, что верило: если терпеть, если стараться, если прыгать достаточно высоко – мир заметит, мир простит.

Мир не простил.

Герам стоял в той луже до вечера. Пока не пришла мать и не отвесила подзатыльник – за порванный башмак, за мокрые штаны, за то, что вообще родился таким.

Тварь вцепилась в это воспоминание, раздувала его, делала огромным.

Она хотела, чтобы Герам захлебнулся в стыде, в этой детской беспомощности, в понимании, что он всегда будет стоять в луже, пока другие смеются.

Герам захлебнулся.

Он упал на колени в этой внутренней пустоте, и слёзы текли по щекам. Она права. Она права. Он ничтожество. Он ничего не может. Он даже сестру защитить не смог – она сама хотела умереть, потому что жить с ним, уродом, слишком тяжело.

– Да, – прошептал он. – Я никто.

И в этот миг что-то щёлкнуло.

Не снаружи – внутри. Там, где пульсировало веретено.