Юрий Шабунин – VERO Гул Разлома (страница 5)

– Как?

– Не знаю. Но уберу.

Они сидели молча. За стеной мычала корова, где-то лаяли собаки, деревня засыпала, укрываясь страхом и надеждой, что беда обойдёт стороной.

– Герам, – позвала Айла тихо.

– М?

– А ты теперь кто?

Вопрос повис в воздухе. Герам долго собирал слова, перебирал их, как чётки, и наконец выдохнул:

– Не знаю. Не человек, наверное. То есть тело моё – человек, а внутри…

Там теперь дыра. И в этой дыре что-то живёт.

– Страшное?

– Не знаю. Оно не говорит. Оно просто слушает.

Айла помолчала, потом прижалась к его плечу – тёплая, живая, пахнущая ромашкой.

– А меня оно слышит?

Герам закрыл глаза. Прислушался к себе. В самой глубине, там, где пульсировала спираль, действительно что-то шевельнулось. Оно повернулось к Айле, втянуло её запах, её тепло, её страх – и удовлетворённо затихло.

– Слышит, – сказал Герам. – И ты ему нравишься.

– Это хорошо?

– Не знаю. Но пока – не плохо.

Ночь упала на деревню внезапно, как подушка на лицо.

Герам проводил Айлу до дома, постоял под дверью, слушая, как мать возится в горнице, как отец кашляет во сне. Потом вернулся в хлев, лёг на солому и закрыл глаза.

В темноте перед ним закрутилась спираль. Чёрная, бесконечная, она уходила вглубь него самого, и на самом дне, в точке схождения, горел свет.

Герам смотрел на этот свет, пока не уснул.

И во сне он впервые услышал Гул.

ГЛАВА 3:

ТО, ЧТО ЖИВЁТ В ПУСТОТЕ

Он вышел во двор, когда стемнело. Деревня затаилась. Никто не жёг огня, никто не выходил за порог. Только собаки иногда взбрехивали – нервно, с подвыванием.

Герам сел на завалинку, прислушиваясь к себе. Три дыры там, где были тёплые воспоминания? Нет, пока только одна – та, что прожгла Тень. Остальное он отдаст потом. Если придётся.

Из темноты вышел Фала.

Он не шатался. Фала никогда не шатался – просто деревня привыкла думать, что да, шатается, потому что так легче. На самом деле он двигался странно – словно каждое движение стоило ему усилия, словно внутри у него были не кости, а сырая глина.

– Э, – сказал Фала.

Герам не вздрогнул. Он уже научился не вздрагивать.

– А у тя рука-то светится, – Фала не подошёл близко. Остановился ровно на границе, где свет от свечения Герама ещё касался его лица. И в этом свете лицо Фалы оказалось не пьяным и не дурацким. Оно было пустым. Как у покойника, который забыл лечь.

Герам посмотрел на руку. Сквозь закатанный рукав действительно пробивалось слабое свечение.

– Светится, – согласился он.

Фала кивнул. Помолчал. Потом спросил:

– А чего ты сидишь?

– Думаю.

– Про что?

Герам хотел ответить «про боль», «про память», «про Тень». Но под взглядом Фалы слова сворачивались, как сухие листья.

– Про дыры, – сказал он наконец. – Там, где были воспоминания.

Фала улыбнулся. У него не хватало трёх зубов, и улыбка получилась чёрной.

– А я вот ничего не помню, – сказал он буднично. – Совсем. С той засухи. Как кору жрал – не помню. Как баба моя померла – не помню. Как дети от меня ушли – тоже не помню. Хорошо, да?

Герам молчал.

– Только вот что, – Фала наклонил голову, и в свете звезд стало видно: у него вообще нет зрачков. Глаза как у рыбы, дохлой, два дня пролежавшей на солнце. – Если я ничего не помню – почему мне всё ещё больно?

Герам открыл рот – и закрыл.

Фала шагнул ближе. Теперь свет от руки Герама падал ему на грудь, и стало видно, что одежда на нём не просто грязная – она будто приросла к коже. Давно. Навсегда.

– Ты думаешь, у тебя дыры, – сказал Фала почти ласково. – А у меня – вообще ничего. Пустота. И в этой пустоте что-то живёт. Ты знаешь, что там живёт?

Герам не хотел знать. Но Фала уже ответил сам:

– Там живёт то, что было до того, как придумали память. До того, как придумали людей. До того, как придумали боль. И оно есть у каждого. Просто большинство забивают его воспоминаниями, чтобы не слышать, как оно орёт.

Он вдруг наклонился к самому уху Герама – дохнуло сырой землёй и чем-то древним, чем пахнет из разрытых могил.

– А ты теперь будешь слышать, – прошептал Фала. – Всегда. Потому что Тень прожгла дыру, и теперь оттуда лезет наружу то, что мы затыкали мамой, батей, первой любовью и тем псом, что у тебя в детстве сдох. Оно лезет, Герам. И оно голодное.

Герам сглотнул.

– Кто ты? – спросил он.

Фала выпрямился. Посмотрел на небо. И вдруг стал обычным – усталым, пьяным, никчёмным мужиком с края деревни.

– А я просто дурачок, – сказал он обычным голосом. – Который однажды понял, что если не помнишь ничего – то и терять нечего. А если нечего терять – то и боль не за что цепляется. Она уходит. А на её месте остаётся только… ну, это.

Он постучал себя по груди. Сухо, как по пустому барабану.

– Ты приходи, если что, – добавил Фала, отворачиваясь. – Я тут, на краю. Мне всё равно уже ничего не страшно. Даже то, что в тебе просыпается.

И он ушёл в темноту – не шатаясь, не бормоча, просто исчез, будто его и не было.

Герам посидел ещё немного, переваривая услышанное, потом поднялся и побрёл в дом. Мать и отец уже спали – он слышал их тяжёлое, усталое дыхание сквозь стену. Айла, наверное, тоже уснула, прижавшись к своему углу. Герам осторожно приоткрыл дверь в горницу, чтобы взглянуть на неё – убедиться, что с ней всё в порядке.

И замер.

Айла стояла посреди комнаты.

Не лежала – стояла, вытянувшись, как струна, лицом к стене. Руки её висели вдоль тела, но кисти были вывернуты ладонями назад, под неестественным углом.

– Айла? – позвал он шёпотом.

Она медленно, очень медленно повернула голову. Лицо её было спокойным, даже сонным, но глаза… глаза смотрели сквозь него, в пустоту, и в них, как в тёмной воде, отражалось что-то чужое.

– Я не сплю, – сказала она голосом, в котором не было ни одной привычной нотки. – Я думаю.

– О чём?

– О том, что ты принёс в дом. Оно теперь здесь. Оно смотрит на меня из всех углов.