Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 52)
Те две монахини, две подвижницы, что накануне нашествия иноземных заключили, по их собственному выражению, Москву на замок, были известные в столице блаженные старицы Ольга и Севастиана.
И, нужно заметить, их битва за Москву не ограничивалась одними только сороковыми роковыми. Сколько блаженные жили в столице, они всегда молились за свой город, за москвичей, многим помогли, много совершили чудес при жизни и после ухода ко Господу, почему и почитаются в народе святыми заступницами и ходатаями перед Богом.
Ольга и Севастиана были такой же христоносной парой, таким же двуединым явлением в истории русского православия, как Николай и Феодор новгородские. С той лишь разницей, что московские блаженные старицы не враждовали и не караулили друг друга у Большого Каменного моста, а, напротив, жили, как и полагается добрым христианам, в мире и любви.
Обе они родились неподалеку от Москвы: Ольга (Мария Ивановна Ложкина) в 1871 году рядом с Егорьевском, а Севастиана (Ольга Иосифовна Лещева) в 1876-м вблизи Бронниц. Расстояние между этими городками – считаные версты.
Наверное, всем со школьных лет памятны слова многомудрого дедушки Горького: «Ты, Алексей, не медаль на шее у меня – не место тебе, иди-ка ты в люди».
Приблизительно такое же напутствие дал в свое время будущей знаменитой блаженной подвижнице ее отец. Когда Маня Ложкина чуть подросла, благочестивый родитель – а он был усердным молитвенником и любителем паломничеств по известным монастырям и храмам – сказал ей: иди-ка ты, дочка, в монастырь в Каширу… Кстати вспомнить, фамилия дедушки великого пролетарского писателя была Каширин.
Покорная дочь беспрекословно исполнила волю отца – она подвизалась в Каширском Никитском монастыре. Здесь Маня начала исполнять всякие послушания – шить, вышивать, стегать одеяла. Последнее ей когда-то очень пригодится: в революционное лихолетье это ремесло сделается для нее средством прокормиться.
В монастыре же скоро обнаружилось, что у новой послушницы редкостный певческий дар. У Маруси был необыкновенно красивый низкий голос. Поэтому ее вначале поставили на клирос, а затем благословили и регентствовать.
Когда вышел срок ее послушничества, Мария постриглась в монахини под именем Моисея. Через много лет, уже после Великой Отечественной, она приняла схиму и стала называться Ольгою. Чтобы не путаться во всех этих именах, будем отныне так и называть ее – Ольгой, именем, под которым она теперь и почитается всей православной Москвой.
Может быть, матушка Ольга так и прожила бы весь свой долгий век в тихой обители на живописном берегу Оки. Но в годы революции Никитский монастырь был закрыт, а монахини разогнаны. Однако, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Исключительно трагические события в истории Церкви и всей страны стали важнейшим рубежом в жизни м. Ольги, началом ее удивительного, славного, бесподобного подвига. В середине своей долгой жизни, уже немолодым человеком, изгнанная из родной обители, м. Ольга была вынуждена отправиться искать крова и пропитания. Так она оказалась в Москве.
А матушка Севастияна к этому времени уже довольно долго прожила в столице. Так же как и Ольга, она в юных летах ушла в монастырь. Но только прямо в московский.
До революции за Рогожской заставой, на углу Влади-мирки и Проломной, существовал Всехсвятский единоверческий девичий монастырь – самый большой по площади в Москве.
В начале XIX века в России появилось компромиссное между господствующей Греко-Российской церковью и старообрядчеством вероисповедание – единоверие. В сущности, единоверцы были теми же старообрядцами, но однако, в отличие от своих собратьев-раскольников, отнюдь не дистанцирующимися от ГРЦ и получающими за это от последней духовенство и миро. У единоверцев по всей России было немало храмов и несколько монастырей, в том числе упомянутый Всехсвятский в Москве.
На территории этого монастыря находилось довольно большое Ново-Благословенное кладбище, на котором, между прочим, были похоронены родственники знаменитого писателя Ивана Сергеевича Шмелева. Вот как он описывает кладбище и самый монастырь в «Лете Господнем»: «Тихое совсем кладбище, все кресты под на-крышкой, „голубцами“, как избушки. Люди все ходят чинно, все бородатые, в долгих кафтанах, а женщины все в шалях, в платочках черных, а девицы в беленьких платочках, как птички чистенькие. И у всех сытовая кутья, „черная“ из пареной пшеницы. И многие с лестовками, а то и с курильницами-ладанницами окуривают могилки. И все такие-то строгие по виду. А свечки не белены, а бурые, медвяные, пчела живая. Так нам понравилось, очень уж все порядливо… даже и пожалели мы, что не по старинной вере. А уж батюшки нам служили… – так-то истово-благолепно, и пели не – „смертию смерть поправ“, а по-старинному, старо-книжному – „смертию на смерть наступи“! А напев у них, – это вот „смертию на смерть наступи“, – ну, будто хороводное-веселое, как в деревне. Говорят, – стародавнее то пение, апостольское. Апостолы так пели. Поклонились прабабушке Устинии. Могилка у нее зеленая-травяная, мягкая, – камня она не пожелала, а Крест только. А у дедушки камень, а на камне „адамова голова“ с костями, смотреть жуть. Помянули их, какие правильные были люди, повздыхали над ними, поскучали под вербушкой».
Возможно И. С. Шмелев, если не в этот раз, так в другой, спустя годы, видел там, в монастыре, на кладбище, и монахиню Севастиану, в платочке черном, с лестовкой. Знать бы ему, что эта черница будет почитаться когда-то как одна из самых знаменитых подвижниц веры, непременно увековечил бы ее Иван Сергеевич где-нибудь в своих сочинениях.
Когда малолетняя Севастиана (будем также называть ее последним, полученным по постригу именем) была принята в монастырь на послушание, в тот же самый день какой-то доброхот – богатый купец – передал обители сто шестьдесят тысяч рублей. Всехсвятская старица м. Нимфодора – редкостная прозорливица – так отозвалась об этом счастливом совпадении: «Господь с новой послушницей богатство нам посылает».
Любопытно вообразить себе: много это или мало – сто шестьдесят тысяч? Что стоила такая сумма в конце XIX века? Понять это можно, сравнив купеческое пожертвование с ценами того времени на некоторые товары. Например, еврейские кашерно-пасхальные вина, сладкие, сухие, красные и белые, можно было купить на Никольской от 50 копеек за бутылку; популярная пудра для обезволасывания кожи «Антиком-Лемерсье» стоила тогда 1 рубль 25 копеек за банку; мясорубка американская, в Средних рядах – также рубль двадцать пять; часы «Сецессия», на Невском – от 3 р. 75 коп. до 5 р. 75 коп. в зависимости от фасона; американский карманный револьвер роскошной работы, усовершенствованной системы «Смита и Вессона», в магазине на Большой Конюшенной – 12 рублей; ружье садочное фабрики «Дюлулен и Ко» в старейшем оружейном магазине в Москве на Кузнецком – 75 рублей; мужское пальто-деми, на Покровке – порядка 75 рублей; пишущая машина «Ремингтон» модели 1898 года – 275 рублей. Цены взяты из рекламных объявлений русских газет рубежа XIX–XX веков.
Так же как м. Ольга у себя в Кашире в Никитском монастыре, м. Севастиана благополучно прожила в своей московской обители до революции. Но в 1918 году Рогожско-Симоновский совдеп решил изъять у монахинь кельи и другие некультовые помещения и заселить их освобожденным от уз капитала классом-гегемоном. Тогда часть сестер вообще покинула монастырь, а часть, в том числе и м. Севастиана, как-то еще ютилась там по чуланам и подвалам. Но недолго. В 1922-м монастырь был закрыт окончательно. Причем оставшиеся монахини выселялись силой. И выселялись даже не на улицу, а сразу в Бутырки.
Вместе с прочими сестрами оказалась в узах и м. Севастиана.
После революции, вплоть до сталинского русского термидора середины 1930-х, большинство советских государственных учреждений, и особенно пенитенциарии, возглавляли личности, для которых христианство вообще и в частности православное духовенство были главным объектом мстительного вымещения их многовековой ненависти и злобы. В большей степени даже, чем русское благородное сословие, офицерство, интеллигенция. Поэтому если офицера, например, они могли просто чикнуть без затей, то
В тюрьме м. Севастияну истязали, избивали, морили голодом, не давали спать, лишали возможности молиться, глумились над ее верой. Ей пришлось вытерпеть все десять египетских казней. Возможно, она не выдержала бы этих пыток, погибла бы, как погибали многие. Но в роковую минуту м. Севастиане было послано свыше чудесное знамение, укрепившее ее силы и позволившее не только перетерпеть своих истязателей, но и пережить их всех.
Однажды, после очередной экзекуции, когда м. Севастиана уже смирилась со своей безотрадной участью и совсем собралась отдавать Богу душу, ей в темном сыром каземате, как евангелисту Иоанну на Патмосе, открылось вдруг, что было, что есть и чему надлежит быть. Она увидела многие неведомые ей прежде события прошлого и настоящего. Увидела и будущее. Ей были явлены судьбы России: нашествие злых сил на удел Богородицы – то с оружием извне, то с обольстительными губительными лукавствами изнутри, – упадок и подъем святой Руси, почти погибель ее и окончательное чудесное воскресение для жизни вечной и спасения всего Божиего мира. Тогда же м. Севастиана получила дар проникать в душу и сердце человека, провидеть его помыслы, его судьбу.