Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 54)

А в это же самое время в Донском не спалось патриарху Тихону – то приляжет, то встанет, мечется, мается святейший узник, места себе все никак не находит. Не спит и его верный слуга келейник Яков.

Говорит ему патриарх: «Как бы сейчас хлебушка горячего покушать, Яша…» – «Да где ж его… ваше святейшество, отец родной… ночь на дворе», – отвечает слуга. «Как горячего хлебушка хочется…» – опять вздыхает святейший. «Помилуй, отче, четвертая стража пошла, – уговаривает патриарха работник. – Потерпи, отец родной, ваше святейшество, утром сбегаю на Шаболовку чем свет, ситного принесу».

И вдруг патриарх говорит: «Да ты, Яша, двёрцу-то отвори. Он уж тут, хлебушек-то. Cам пришел. Хоть и не ситный». Испугался келейник, смутился, смотрит на святейшего с недоумением: уж не заговаривается ли? Совсем извели болезного нехристи окаянные… «Отвори, отвори двёрцу-то, – улыбается патриарх. – Здесь он, хлебушек». – «Ну все, – подумал слуга, – пришла беда – отворяй ворота, не выдержал несчастный, помутился». Но, привыкший не прекословить, он идет все-таки, как велено, открывает дверь и видит… на пороге стоит монахиня с мешком. И тут же комната наполнилась запахом свежего, верно, не остывшего еще хлеба. Понял тогда келейник Яков, что стал свидетелем чуда: монахиня эта, в которой он наконец признал новую знакомицу святейшего блаженную Севастиану, как-то угадала, что нынешней ночью патриарху очень захочется откушать горячего хлеба, а святейший точно таким же непостижимым образом почувствовал это заботливое радение о нем м. Севастианы еще до того, как та вошла в Донской монастырь.

Кстати, пройти в монастырь в то время – к тому же ночью! – было совершенно немыслимо. Ведь Донской тогда, в сущности, представлял собою лагерь, хотя и сидел за его высокими стенами всего один заключенный – патриарх. Причем охранялся монастырь почище, чем какой-нибудь острог с душегубцами в Нерчинской каторге. Севастиана же прошла к святейшему, будто и не было на ее пути ни стен, ни стражи.

Приняв дары от блаженной старицы, патриарх благословил ее и сказал: «Мать Севастиана, пусть двери твои всегда будут открыты для всех скорбящих, пусть все плачущие, кто придет искать к тебе утешения, утешатся».

Матушка Севастиана рассказала патриарху о своих злоключениях, о недавней бутырской неволе. «Никто никогда больше к тебе не прикоснется. Обещаю», – отвечал святейший. Он перекрестил блаженную и поцеловал в чело. И верно, сколько жила м. Севастиана, а Господь послал ей необыкновенно долгий век, так никакие органы ее и не беспокоили.

Впрочем, однажды побеспокоили. Как-то рано утром к ней пришел сотрудник НКВД. Все, кто это видел, смекнули, что дела м. Севастианы, верно, плохи, хуже некуда: сейчас ее уведут, и, скорее всего, блаженная исчезнет, как повсюду исчезало духовенство без различия чинов. Однако прошел час, другой, а матушку все так и не уводят. Прошло полдня – не выходит незваный гость от монахини. Кто-то наконец отважился заглянуть к м. Севастиане в комнату. Энкавэдэшник сидел с опущенной головой и смиренно слушал матушкины наставления. Только под вечер он ушел. Один, разумеется. Рассказывают, что этот человек после своего визита к блаженной воцерковился, стал благочестивым, добропорядочным христианином. Вот так, не м. Севастиану забрали в НКВД, а она забрала из НКВД работника. Спасла душу, казалось бы, безнадежно потерянную.

Слава м. Севастианы была в Москве в 1930-е годы необыкновенно велика. Кто только не приходил к ней спрашивать совета. Рассказывают, что чаще всего ее навещали всякого ранга партийные и государственные деятели. Всё интересовались, что с ними будет? что их ждет? могут ли они быть спокойными? А накануне войны к ней даже пришел спросить совета будущий выдающийся полководец, будущий маршал и министр…

На Таганку к м. Ольге визитеры приходили много реже. Особенно в первые лет пятнадцать – двадцать. Старица сама жила в своем равнобедренном треугольнике, будто под арестом: едва она появилась в этом доме, на нее почему-то сразу ополчились все соседи. Они принялись изо всех сил выживать старушку. Так, бывало, зимой, натопив печку пожарче, они, не дожидаясь, пока прогорят все угли, закрывали вьюшку, а сами уходили куда-нибудь, в надежде, что, вернувшись, не застанут уже в живых ненавистной соседки. Самой же ей печь не позволяли топить – дом сожжешь-де. И часто зимой матушка сидела в промороженной комнате, будто на улице. Эти чрезмерно внимательные к пожилой одинокой соседке люди постоянно стращали ее угрозами сдать в дом умалишенных, любезно обещали не пускать больше в квартиру, если она подумает выйти когда-нибудь на улицу, разворовали все ее книги. Но старица не сердилась на соседей, не осуждала их, а только лишь молилась всегда, чтобы Господь простил их и вразумил.

Пенсии матушка не получала – считалась закоренелым нетрудовым элементом. Пока с ней жили сестры-монахини, они кое-как кормились одеяльным промыслом. Оставшись же в одиночестве, м. Ольга стала жить только тем, что ей подавали добрые люди. Когда соседи уходили из дома, м. Ольга украдкой тоже могла тогда ненадолго выйти по делам. Обычно она скорее бежала в церковь – чаще всего в Успенскую в Гончарах – помолиться, приложиться к образам. Если оставалось время, заглядывала в ближайшую столовую и собирала там с тарелок объедки – тем и довольствовалась.

И все-таки соседям как-то удалось исполнить свои угрозы. Однажды к дому в Дровяном переулке подкатила санитарная машина, и Ольгу увезли в Алексеевскую психиатрическую больницу (в то время – им. Кащенко).

Если соседи позаботились известить врачей, чтобы те приняли соответствующие меры к их безумной жиличке, то можно почти наверное предположить, что они с неменьшей энергией извещали и кого следует о затаившемся в их доме враге народа, тогда вообще такого рода доносительства были не редкостью. Но, наверное, в тех местах, где по долгу службы интересовались врагами народа, об Ольге уже знали как всего лишь о безвредной невменяемой. Поэтому на Таганку и приехала только санитарка, а не воронок.

Итак, Ольга оказалась на Канатчиковой даче. Здесь у нее открылся и в полной мере проявился чудесный Божий дар врачевания.

Врачи скоро заметили, что эта странная, видимо, помешавшаяся на вере в Бога пациентка оказывает необыкновенно благотворное влияние на других больных. Стоило ей поговорить с кем-нибудь, помолиться, и этому человеку становилось лучше, а через несколько дней он вообще выздоравливал. Вначале врачи думали, что это случайное совпадение, ведь бывает же, выздоравливают люди иногда… может, это как раз такие случаи… Тогда они решили проверить, действительно ли эта богомолка оказывает какое-то целительное воздействие или все-таки больные, которым она уделяет внимание, выздоравливают по счастливой случайности.

Врачи как-то надоумили Ольгу поухаживать за одним практически безнадежным больным. Матушка несколько дней не отходила от этого человека, что-то ему рассказывала, о чем-то расспрашивала, молилась у его изголовья день и ночь. Когда врачи в свое время стали обследовать этого пациента, они с изумлением и даже не без некоторого испуга от случившегося обнаружили, что безнадежный, казалось, больной… здоров! Им ничего не оставалось, как выписать счастливого поправившегося из больницы.

Тогда атеисты в белых халатах решили: а почему бы им не использовать удивительную их пациентку в своих профессиональных интересах? Раз она обладает каким-то непонятным ненаучным даром, то пусть уж тогда пользу заодно приносит. Врачи придумали поместить Ольгу не куда-нибудь, а в отделение к буйным больным. И не к женщинам буйным – это было бы слишком легким испытанием, – а прямо к мужчинам.

Не правда ли, чем-то такое использование обладательницы полезного дара напоминает излюбленную забаву патрициев первых веков христианства, выгонявших последователей вредного, с их точки зрения, учения, на арену к хищникам и любовавшихся затем забавным зрелищем умерщвления людей. Но сколько было случаев, когда кровожадные животные не только не трогали исповедников, а, сделавшись вдруг кроткими, как овечки, принимались ластиться к ним. Палата, куда неуемные экспериментаторы втолкнули м. Ольгу, представляла собою зрелище, как говорится, не для слабонервных. Кроме того что там царствовал беспорядок, по сравнению с которым хитровская ночлежка могла бы показаться казармой лейб-гвардейского полка, почти все больные предпочитали обходиться вовсе без одежды. И конечно же это не было хулиганством, каким-то осмысленным эпатажем. Просто у несчастных полоумных напрочь отсутствовало чувство стыда, как у прародителей в Эдеме до вкушения запретного плода. Дюжие санитары – люди бывалые – опасались сюда заходить.

Но вот что произошло, когда здесь оказалась м. Ольга. Едва она появилась в дверях, больные вдруг навыпередки бросились искать, чем бы им прикрыть наготу: кто-то накидывает на себя одеяло, кто-то лихорадочно пытается попасть ногой в штанину, кто-то хотя бы подушкой или просто руками старается заслонить иные участки тела, постыдной неприкрытости которых они уже давно перестали придавать значение. Врачи просто онемели. Ничего подобного еще никогда в больнице не случалось. Несколько дней матушка оставалась в этом отделении, и каждый день оттуда один за другим выходили здоровые люди.