Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 53)
Вошла в тюрьму м. Севастиана обыкновенной, ничем не примечательной монахиней, а стала она по воле Божией в бутырских мрачных стенах блаженной прозорливой старицей, столпом веры.
В Москву м. Ольга приехала с двумя сестрами Никитского монастыря. Никто их в столице не ждал. Монастыри были закрыты, духовенство преследовалось, сама Церковь переживала новый раскол – т. н. обновленчество. Конечно, у православных всюду найдутся братья и сестры, которые и приютят, и обогреют, и голодными не оставят. Но не быть же нахлебниками, иждивенцами у кого-то, когда время такое, что мало кто не в нужде, мало кто не в беде. А уж православные верующие в особенности. Слава Богу, нашлись добрые люди, помогли монахиням найти собственный угол. Именно угол, ни в каком не в переносном смысле: Ольге с сестрами как-то удалось получить крохотную – в десять квадратных аршин – полуподвальную комнатку в доме вблизи Таганки, странным образом спланированную в виде вытянутого равнобедренного треугольника.
В этой убогой келейке сестры возобновили жизнь по прежнему своему строгому монастырскому уставу. Поскольку спать им троим одновременно на таком пятачке не было никакой возможности, они спали по очереди. Причем бодрствующая смена неизменно исполняла молитвенное правило. Таким образом, молитва в этом московском скиту Каширского Никитского монастыря не прерывалась круглые сутки.
И здесь сестрам очень пригодились их приобретенные в монастыре навыки рукоделия. Они подрядились в какую-то артель стегать на дому одеяла. Кроме того что монахини таким образом могли худо-бедно обеспечивать себя, сводить концы с концами, главное, они теперь не были с точки зрения новой власти опасными для революции тунеядцами, а считались в общем-то почти благонамеренными советскими трудящимися. К тому же матушку Ольгу еще то и дело приглашали читать молитвы на разные случаи, чаще всего над умершими. За это ее кормили и еще заворачивали кулек с чем-нибудь с собой. Тогда же обнаружилось, что Ольгины молитвы часто помогают при иных напастях, помогают избыть ту или иную нужду. Так, бывало, люди молят Бога, молят, просят Всевышнего о чем-нибудь, а им все никак не дается. Но стоит помолиться о том же самом Ольге, и глядишь, далось, свершилось, попустил Господь.
Ольга, невзирая ни на какие возможные последствия и даже, видимо, не думая об этом, ходила повсюду исключительно в монашеском облачении, что считалось настоящим дерзким вызовом существующим порядкам. Ее несколько раз арестовывали, сажали. То в участок, а то и в тюрьму. Но всегда скоро отпускали. И возможно, спасало Ольгу именно ее вызывающее, эпатирующее платье: скорее всего, чекисты принимали старушку за убогую полоумную – какой нормальный человек наденет на себя контрреволюционное церковное обмундирование и выйдет в таком виде на Кузнецкий?!
В Москве Ольга скоро познакомилась со многими православными подвижниками, которые в эпоху невиданных гонений хранили и исповедовали, тем не менее, Христову веру. И, помимо прочих, ей случилось как-то повстречаться с блаженной монахиней Севастианой.
Любой, присутствующий при их историческом свидании, мог бы подумать, что старицы давно и коротко дружны. А виделись не далее как третьего дня. В некотором смысле так и было. Блаженные прозорливицы знали друг о друге, были знакомы еще до того, как повстречались. И не с чьих-то слов знали, а по собственному провидению.
При первой их встрече Ольга сказала: «Ну, здравствуй, сестра, вот и свиделись». – «Слава Богу. А я давеча все о тебе думала, – отвечала Севастиана, – как ты там в Каменщиках кряхтела?» – «Ничего. Отбодалась с Божией помощью. Тебя вспоминала: как ты в Бутырках гостила». – «Я-то ничего! Мне тогда, знаешь, Кто помогал!» – «Знаю, милая. Все знаю».
После того как м. Севастиане в Бутырках было явлено чудесное откровение, она стала прозревать судьбы, пророчествовать прямо там – в тюрьме.
Вместе с ней в камере сидела молодая дама дворянского рода. И если привыкшей к нужде, к трудностям, знавшей не понаслышке, что такое жестокость, злодейство, мудрой и опытной монахине приходилось в этой геенне тяжко, хоть матушку репку пой, то что говорить о благородной институтке! Та вообще уже отчаялась и готова была руки на себя наложить, не в силах сносить больше чудовищных мук заточения, издевательств и цинизма палачей.
Когда маловерная совсем уже решилась покончить со злосчастным своим существованием, м. Севастиана, прозрев ее помыслы, так сказала: «Не губи душу! Кроме Бога одного, никто не вправе распоряжаться жизнью! По Его воле мы здесь. Он же нас отсюда и вызволит, когда исполнится назначенное. А тебе маяться осталось недолго – через три дня будешь дома». И верно, через три дня ее выпустили.
А скоро вслед за ней, всего отсидев три месяца, вышла на свободу и сама м. Севастиана, тоже с точностью предсказав срок своего освобождения.
Она, прежде всего, пришла в родной монастырь. Но монашеская жизнь там прекратилась вовсе, последние, еще три месяца назад хоронившиеся по углам сестры разбрелись кто куда. Главный монастырский Никольский храм власть вроде бы не отняла, но и служб там не проходило: некому было служить – ни священника, ни кого-либо из причта не осталось.
Добрые люди помогли матушке найти комнату неподалеку от монастыря. Но первое время она там почти не жила. День-деньской, а нередко и ночи она проводила в пустом Никольском храме, хотя бы своим присутствием показывая, что храм не брошен. Если бы м. Севастиана несколько дней не появилась, то больше ей можно было вообще туда не приходить – в храме устроили бы склад, гараж или еще кaкyю-нибудь полезную для народного хозяйства службу. Само собою, не сохранилось бы ничего из утвари. Она и так едва успевала отгонять от стен лихих весельчаков комсомольцев: ждет, бывало, с юга, глядь, ан с востока лезет рать. Забавникам доставляло удовольствие ходить бить стекла по церквам и досаждать невежественным темным богомолкам, одурманенным коварными сребролюбцами-попами. За несколько недель сидения в комсомольской осаде матушка вставила в окна храма столько стекол, что можно было бы, наверное, остеклить пол-Москвы. Она говорила: «Мне надо отстоять церковь, пока не поставят священника».
Так с Божией помощью старица держала оборону. Но, конечно, тяжело ей приходилось – каково это, одной противостоять целой орде бесноватых! И однажды – очевидно, чтобы подвижница не потеряла крепости духа и, верно, в благодарность за ее радение – м. Севастиане было послано знамение, которое по праву может считаться одним из величайших чудес, когда-либо явленных в Москве.
В одну из ночей ее усердного молитвенного бдения, когда м. Севастиана у храмовой иконы Николая-Угодника печаловалась на окаянных неразумных богоборцев и горячо просила святителя помочь избыть напасть и послать наконец священника, ей вдруг явился сам чудотворец. В своем архиерейском облачении Николай прошел вдоль иконостаса, задержался на секунду на солее и, оглянувшись на м. Севастиану, слегка качнул головой, словно благодарил ее за стойкость и обещал боголюбивой просительнице заступничество. Потом он подошел к своему образу и тут же исчез, будто слился с иконой, растворился в ней.
Вскоре в храме действительно появился новый батюшка, восстановился богослужебный чин, приход ожил, и комсомольцы вынуждены были умерить свою разрушительную страсть и отступиться.
Однако впоследствии Всехсвятский монастырь и Никольский храм постигла участь в высшей степени печальная. Разросшийся завод «Серп и молот» совершенно поглотил обитель. Все монастырские постройки оказались либо разрушенными, либо переделанными до полной неузнаваемости. Ново-Благословенное кладбище ликвидировано вовсе и застроено заводскими цехами.
В Рогожской слободе, где жила после изгнания из Всехсвятского монастыря м. Севастиана, есть Никольская церковь – единственный православный храм среди старообрядческих молебен. Блаженная, имевшая замечательный голос, стала петь здесь в хоре. И вот однажды во время молебна в церковь явились чекисты и арестовали батюшку. Что оставалось делать прихожанам? Расходиться, наверное, по домам. Но м. Севастиана решила продолжать исполнять чин, а те места, которые должен был озвучивать иерей, она сама стала петь густым мужским голосом. И таким образом молебен продолжился без священника.
О блаженной провидице Севастиане скоро узнала вся Москва. Стало известно о ней и самому святейшему патриарху Тихону. Лично познакомившись со старицей, патриарх затем отечески покровительствовал ей, непременно посылал блаженной с кем-нибудь поздравления и подарки.
Как-то раз м. Севастиана вдруг забеспокоились о чем-то, засуетилась, загоношилась. Она попросила знакомых достать ей муки. Не дожидаясь утра, она замесила тесто, испекла пять караваев хлеба, укутала их, чтобы не простыли подольше, и, уложив в мешок, отправилась в Донской монастырь, где в это время святейший сидел под домашним арестом.
От Рогожки, где она жила, до Донского пути – ничего себе! – по прямой шесть верст, а если попетляешь еще по улицам, так все десять наберутся. А каково это ночью! Да с мешком на спине! Но что какие-то версты для человека, прошедшего Бутырки и отстоявшего храм от богомерзкой сволочи, – развлечение, приятная ночная прогулка.