Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 50)

Пятого июля 1922 года Екатерину приняли в Пюхтинский монастырь послушницей. Но послушание она исполняла не в самом монастыре, а в Гефсиманском скиту в тридцати верстах от Пюхтиц. Старшей в скиту была мать Параскева – мудрая и кроткая старица. Сестры вели отшельническую жизнь, суровую и многотрудчивую. Питались только тем, что сами выращивали.

И вот здесь-то в скиту Катя уже стала юродствовать вполне откровенно. Она предпочитала обычно ходить босой. Это бестужевка-то бывшая! И вот как-то по заказу м. Параскевы сапожник стачал всем сестрам изумительные кожаные сапожки – добротные, легкие, красивые. В таких и в Мариинку выйти не стыдно, если б можно было монахиням. Но однажды м. Параскева видит, как женщина из соседней деревни Яама, что часто заглядывала к ним в скит, уносит с собой пару новых сапожек, из тех, в которые только что обулись сестры. Старица закричала ей вдогонку: «Мария Петровна, сапоги-то! Сапоги-то на что ты взяла у нас?!» – «Так это ж Катя ваша мне подарила», – отвечала простосердная крестьянка. Екатерина потом подтвердила, что так все и было – по ее мнению, эта женщина больше нуждалась в сапогах.

С тех пор м. Екатерина не носила никогда кожаной обуви и вообще ничего кожаного. Чаше всего ходила босая или реже в суконных тапочках. Зимой иногда надевала валенки, но непременно не подшитые и без галош. Однажды в стужу она шла по двору монастыря в своих суконных тапочках, и какая-то сестра, увидев ее и расчувствовавшись, предложила: «Мать Екатерина, можно я вам валенки дам?» – «Ну что ж, можно», – ответила блаженная, подумав прежде хорошенько. «А они кожей не обшиты?» – уточнила она. «Задники отлично обшиты! Крепко!» – принялась нахваливать валенки сестра, не ведая, что это-то как раз и противопоказано в данном случае. Блаженная решительно ответила: «Не возьму!» – «Почему же, матушка?!» – расстроилась сестра. «Потому что надо подставлять свою кожу, а не чужую», – так сказала ей м. Екатерина.

Пошла как-то блаженная в лес. С собою взяла одеяло, топор, нож, котелок, кружку. Сестрам она сказала, что идет на Красную горку слушать соловьев. Проходит день, другой, третий – нет м. Екатерины! Сестры уже обеспокоились. Проходит неделя – нет блаженной, и все тут! Мать Параскева посылает двух сестер искать блаженную: не случилось ли чего? Вспомнили сестры, что м. Екатерина собиралась идти на Красную горку соловьев слушать, и бегом туда. По пути им встретились пастухи со стадом коров. «Не видали ли вы нашу Катю?» – спрашивают сестры. «Как не видать! – отвечали пастухи. – Она несколько раз приходила к нам за хлебом». И указали, где встречали блаженную. Приходят сестры на Красную горку – там Катя! Слава Богу. Увидела их, обрадовалась! «Как хорошо, – говорит, – что вы пришли, поможете донести до дому мои вещи, а то мне не под силу». Смотрят сестры: стоит между деревьями шалаш, внутри постель из травы, множество заготовленных грибов и несколько новых корзин – Катя наплела.

Сколько-то времени спустя м. Екатерина опять исчезла. Она только сказала кому-то из сестер: «Пойду искать старый стиль». В это время православная Церковь в отделившейся Эстонии находилась в юрисдикции Константинопольской патриархии и вместе с ней жила по латинскому стилю. Ни много ни мало шесть недель где-то скиталась блаженная! И вдруг она является в скит… под конвоем! Пограничники, что ее привели, инкриминировали блаженной преступное нарушение государственной границы. Больше того, схватили ее эстонцы уже на советской территории. Это еще более отягощало преступление м. Екатерины. Пограничники потребовали от Гефсиманского скита очень большой штраф. Иначе м. Екатерине грозила тюрьма. Но такой суммой не то что скит, весь Пюхтицкий монастырь не располагал. Тогда м. Параскева написала к Катиным родным, прося их оплатить штраф. Деньги вскоре пришли от старшего брата Георгия.

Позже м. Екатерина, смеясь, рассказывала, как она угодила в лапы к пограничникам и как те обыскивали ее: они нашли у нее в карманах множество записок «о здоровии» и «об упокоении» и приняли эти записки за шифровки. Пока разбирались, блаженная сидела взаперти.

За этот поступок незадачливая путешественница потом просила прошения у м. Параскевы и у всех сестер. Она замечательно ответила на вопрос: почему оставила скит без благословения? «Я не хотела согрешить дважды. Вы меня не благословили бы, а я бы все равно ушла». Кто скажет, что это ответ безумного человека!

Духовник м. Екатерины писал дневник. И, между прочим, он занес туда размышления своей духовной дочери о юродстве. Они поражают своим здравомыслием. «Этот вопрос, – пишет священник, – хорошо разъяснила мать Екатерина. „Глупость есть грех, – сказала она, – потому что человек не пользуется даром Божиим, закопав свой талант в землю, как ленивый раб“. А о себе она сказала: „Я отказалась от своего разума – разумеется, для славы Божией, покорив Ему всю свою волю. Принесла жизнь свою в дар Богу. А Бог дарует человеку благодатный дар высшего рассуждения и прозрения. Откровение же Божие получается через молитву“».

В начале войны Гефсиманский скит был ликвидирован, и все сестры перебрались в Пюхтицы. Все, кроме Кати – ее отпустили домой, в Таллин, ухаживать за родителями. Видимо, подвиг юродства она временно прервала. Об этом нет свидетельств, но вряд ли можно совмещать юродство с опекой престарелых людей.

В том же году Катя похоронила мать. В 1948-м она похоронила и отца и после этого окончательно перебралась в монастырь.

Только что Пюхтицы простились с блаженной старицей Еленой. Мать Екатерина стала ее преемницей: взяв на себя подвиг покойной, она начала открыто юродствовать.

Подвиг м. Екатерины не остался незамеченным атеистической властью: в 1951 году ее принудительно положили в таллинскую психиатрическую больницу. Вне всякого сомнения, старице ничего не стоило блеснуть перед докторами интеллектом, высокой бестужевской образованностью и опровергнуть их представление о ней как о душевнобольной. Но именно то, что она так не поступила, и подтверждает ее здравый ум: юродивому все равно где исполнять свой подвиг, и чем невыносимее порою условия, тем большее значение для него самого этот подвиг приобретает. Доктора же, убедившись, что ее «болезнь» угрозы обществу не представляет, не посчитали нужным держать Катю в изоляции.

Возвратившись в родной монастырь, м. Екатерина продолжила юродствовать. Заслуживает внимание ее манера одеваться и питаться. Если сказать, что она ела очень умеренно, то это не даст никакого представления о ее рационе. Почти не будет преувеличением утверждать, что она совсем не ела. Катя довольствовалась буквально крохами от общей трапезы. Сахар не употребляла вовсе ни в каком виде. Вместо чая пила чистый кипяток или просто сырую воду. И это еще у нее не считалось постом! Но она часто еще и постилась! То есть вообще, значит, ничего не ела. Катя могла вдруг начать постничать в непостный период и объясняла это тем, что она-де готовится к смерти. Для сестер это было грозным предупреждением: они уже знали, если Катя так поступает и говорит, значит, быть в монастыре покойнику. И верно, вскоре кто-нибудь из сестер умирал. А то Катя начнет вдруг поститься, но говорит, что готовится к постригу в мантию. Ну тут все всем ясно: скоро состоится чей-то постриг.

Одна монахиня рассказывала, как в какой-то пост м. Екатерина пила лишь святую воду да вкушала частицы просвирок. Но в страстную пятницу – в день абсолютного голодания! – она при всем народе съела яичко. Блаженная хотела таким образом скрыть свои подвиги, добиться, чтобы ее не почитали и не возносили, а считали глупенькой. Вот что еще говорит эта монахиня: «Мать Екатерина вообще мало кушала – придет к нам на подворье в Таллине, возьмет тарелочку от кошечки, у нас там кошечка была, и все съест. Так себя унижала и мучила. Не было такого, чтобы она пришла и с сестрами пообедала – в мусорном ведре пособирает или от кошечки съест».

А одевалась она так: летом носила черный хитон и белый апостольник (плат, покрывающий голову, спину и грудь), поверх которого надевала черную шапочку или черный же платок. Зимой, кроме всего перечисленного, она надевала еще легкую кацавейку. Вообще-то, нужно заметить, что одевалась м. Екатерина по-монашески изящно, не без вкуса.

Блаженная почти не спала. Лишь на самое малое время погружалась в легкий сон. Ее часто можно было увидеть ночью озабоченно ходящей по двору, а зимой счищающей снег с церковной паперти.

Послушница А. увидела как-то ночью: вышла мать Екатерина во двор с одеялом – а дело было зимой, – постелила его на снег и встала на молитву. Всю ночь молилась! Собака Дружок подбежит к ней, залает, будто гонит в теплую келью, а она знай молится, не уходит.

Скоро о блаженной стало широко известно. К ней потоком пошел народ. И год от года число посетителей все возрастало. Верующие люди со всех концов страны писали настоятельнице письма с вопросами к м. Екатерине, с просьбами помолиться о них. С гостями Катя блаженная вела себя по-разному: с кем-то говорила попросту, с кем-то иносказательно, непонятно; одним уделяла много времени, а других немедленно прогоняла от себя – видела, не с открытым сердцем идут к ней эти люди, а только чтобы позабавиться или даже поиздеваться над юродивой.