Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 39)

Не намного лучше, чем к духовенству, власть относилась и к простым мирянам. Любое самое невинное декларирование своей веры – икона в доме, крестик на шее, кулич и крашеные яйца в Светлое Воскресенье, крещение детей – было чревато конфликтом с режимом в лице каких-нибудь блюстителей нового язычества – общественниками, активистами, комсомольцами, партийцами, а то и с самими репрессивными органами. А если уж мирянин оказывался заподозренным в связях с «реакционным духовенством», то его ждала точно та же участь, что и «контрреволюционеров в рясе», – лагерь, пуля.

Для Церкви это было возвратом в языческие христианофобские времена. Но, вспомним, в тот период юродства не существовало. Потому что хотя бы просто верить, просто исполнять принятые правила, не истязая себя еще каким-нибудь подвижничеством в позднейшем понимании этого слова, – уже было великим подвигом, уже, в сущности, являлось юродством. Мы об этом подробно говорили во вступительной главе.

После 1917 года юродство в России оказалось в удивительном, парадоксальном положении. Его назначение служить постоянным примером душеспасительного христианского самоотречения теперь в значительной степени утратилось.

Напомним, подвиг юродства явился в назидание именно людям Церкви. Как «Бог не есть Бог мертвых, но живых», так и юродство имеет спасительное, душецелительное значение лишь для верующих. Для неверующих юродивый в лучшем случае несчастный больной.

Но в наступившую Антихристову годину, в эпоху невиданных гонений на верных, жертвенный подвиг иного благоразумного исповедника Христовой веры стал производить большее впечатление – равно на верующих и на неверующих, – чем подобный же подвиг «безумного» юродивого. Что с безумца взять? – так мог рассуждать советский обыватель, ему же все равно: ходить босиком по снегу или сидеть на нарах в нетопленой лагерной казарме! Другое дело, когда за веру на смерть идет какой-нибудь вполне здравомыслящий батюшка. Еще вчера его все знали как обычного, ничем не примечательного приходского попика: ну постился вроде бы исправно, ну требы исполнял часто просто за спасибо, не жировал, не шиковал – и вдруг он предпочитает костьми лечь у алтаря, то есть пулю получить от чекистов, но не позволить, пока жив, прикоснуться экспроприаторам к священным храмовым ценностям. Так кто из них пошел на большую жертву? Кто из них больший страдалец? Разумеется, тот, чьи страдания заметнее контрастируют с прежним существованием.

Поэтому, наверное, естественно, что юродивый, как носитель враждебной идеологии, был для богоборцев меньшим злом, чем даже просто верующий мирянин. Юродивого можно объявить сумасшедшим: какой, дескать, с дурачка спрос! Самый же незначительный верующий опасен именно своим здравомыслием: как же может умственно полноценный человек не следовать прогрессивной государственной идее, а исповедовать какое-то альтернативное мировоззрение! – это очевидная контрреволюция! саботаж! происки!

Неудивительно, что в те времена случалось, когда иные верующие, в частности клирики, вынуждены были изображать из себя юродивых, чтобы предотвратить или смягчить репрессии. Так, арестованный в 1933 году по обвинению в создании тайного монастыря епископ Варнава (Беляев) принял перед тем подвиг юродства. То, что это была вынужденная мера, косвенно подтверждает сам архиерей. Он писал так: «Юродство как странный, вычурный, экстравагантный образ поведения… – это охранительный modus vivendi, способ жизни. Подвижники, уходя в пустыню, в монастырь, – в нем не нуждались. От соблазнов мира их охраняли стены, одежда, отчуждение от общества и т. д. А того, кто оставался в миру, что может сохранить?»

Очевидно, епископ говорит здесь о юродстве как об охранительном образе поведения, имея в виду способ укрыться от «соблазнов мира». Это безусловно справедливо по отношению к дореволюционным порядкам. Но юродство первых лет советской власти стало охранительным modus vivendi еще и от пули в застенке. Все-таки казнить сумасшедших богоборцы не решались. Ни о каком их гуманизме, конечно, не может быть и речи, в данном случае они заботились единственно о своем имидже.

Судьба юродствующего владыки Варнавы сложилась, можно сказать, счастливо. Он попал в один из алтайских лагерей – по сравнению с Воркутой и Магаданом на курорт! Юродствовать не оставил и в лагере. Он отказался выходить на работы, за что был посажен на штрафной паек. Целыми днями епископ прогуливался вдоль запретки в длинной, будто платье, желтой рубахе. В разговоры ни с кем не вступал. Если с ним кто-то и заговаривал, он отвечал что-нибудь невразумительное. Когда ему какой-то лагерный чин задал вопрос: «Кто вы?», владыка отрывисто, бессвязно, стал произносить: «Корабль… кормчий…»

Юродство спасло жизнь владыке Варнаве. Лагерное начальство в конце концов направило запрос в Москву: что делать с сумасшедшим епископом? Ответ был коротким: отпустить! Просидел владыка всего три года. Это в те времена, когда и десять лет считалось пустячным сроком!

Куда, казалось бы, более несовместные вещи – юродство, включающее бродяжничество и попрошайничество (подсудные статьи), и советская, донельзя идеологизированная диктатура. Но – на удивление! – именно юродство было в советское время наиболее недоступным для пресечения преступлением.

Самой распространенной мерой воздействия по отношению к юродивым в советское время был сумасшедший дом. Редко кто из юродивых и блаженных за эти годы там не побывал. Но такого, кажется, не было – нам во всяком случае пример неизвестен, – чтобы какого-то юродивого советский режим упрятал в сумасшедший дом на всю жизнь. Складывается впечатление, что и советская репрессивная система, и сервильная ее психиатрия, они понимали, что юродивые отнюдь не душевнобольные, это что-то большее, непостижимое, не укладывающееся в принятую общественную классификацию и, во-первых, не поддающееся какой-либо пропагандистской обработке, какому-либо воспитательному воздействию, а во-вторых, защищенное «безумием» от обычных репрессий. Поэтому, скомпрометировав юродивого одним или даже неоднократным «лечением» в психоневрологическом учреждении, дав понять его окружению или почитателям, что они имеют дело всего лишь с психически нездоровым человеком, «неопасного безумного» отпускали восвояси – смысла не было даром его содержать на казенный счет.

Но вместе с тем такая относительная безопасность существования сослужила юродству и всей Церкви недобрую службу. Как, может быть, ни удивительно это покажется, но ХХ век претендует быть рекордсменом по степени распространения лжеюродства.

Мы отмечали, что юродство с самого своего зарождения сделалось для некоторых личностей, не гнушающихся издержками подобного существования, средством заработка, способом прокормиться. В советское время этот бизнес получил новое развитие.

Если «умный» нищий, хотя бы он был калека, увечный, сядет с шапкой у храма, его – по закону! – ожидает либо лагерь, либо высылка в такие места, где – проси ни проси – никто ничего не подаст, потому что некому этого сделать. Но если тот же самый искатель подаяний станет изображать из себя «безумного Христа ради», мало того что его доходы существенно возрастут – прибавка за «святость» неизбежна! – но, главное, безнаказанность ему почти гарантирована: нелепо думать, что милиция потащит всякого юродствующего в Институт им. Сербского проверять, настоящий он безумный или симулянт.

Юродствующих было довольно много по всей стране. Причем мнимых по крайней мере на два порядка больше, нежели настоящих подвижников. Настоятель храма Иоакима и Анны в Можайске о. Петр Деревянко – один из старейших в России пресвитеров – рассказал нам, что за долгие годы служения ему неоднократно приходилось встречать юродствующих. Равно настоящих и имитаторов. В 1960-е годы он служил в Никольской церкви села Новогребнева подмосковного Щелковского района. Там был один такой юродствующий по профессии. Этот человек то изображал из себя немого, то прилюдно сыпал самым отборным матом. Отец Петр заметил, как старательно лицедей работает на публику: при народе он мог, например, начать лаять по-собачьи, но когда свидетелей его «подвижничества» вблизи не оказывалось, он никаких особенных коленец не выкидывал. Дела его шли неплохо: сердобольные прихожане неизменно одаривали убогонького, чем могли.

Встречал о. Петр и настоящих блаженных. Где-то после войны он оказался в знаменитой Глинской Рождество-Богородицкой пустыни. Там жила в то время известная юродивая Марфа. Отец Петр тогда еще, собственно, не был отцом, то есть священником, он только учился в семинарии и лишь собирался принять сан. А в те годы, чтобы избежать воинской повинности, нужно было иметь именно священнический сан – семинаристов забривали в солдаты наравне со всеми прочими призывниками. Естественно, у молодого, призывного возраста, семинариста не выходила из головы перспектива возможной солдатчины: а ну как завтра повестка в военкомат? И вот как-то идут они по проселку вблизи монастыря с одним местным батюшкой и видят: стоит на дороге на четвереньках Марфа и пьет воду из колеи. Оглянулась она на прохожих и говорит ни с того ни с сего: «Солдаты пьют воду с копыта коня! В солдаты скоро идти!» С чего бы ей вообще было думать об этом! Петра она впервые в жизни увидела! Семинарист обомлел. Это было очевидное пророчество! Немного погодя Петр разыскал юродивую и рассказал, что скоро должен быть рукоположен, поэтому ну никак ему теперь некстати угодить в казарму. Блаженная велела семинаристу не беспокоиться: все будет хорошо. В результате в солдаты Петра так и не забрали. А вскоре он стал священником и мог уже солдатчины не опасаться.