Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 27)
Сорок три года провел Иван Яковлевич в Преображенской больнице. Племянница уговорила его написать прошение о переводе из больницы на домашнее содержание, она готова была забрать нежно любимого дядюшку к себе, и Корейша действительно такую бумагу написал. Но когда его просьбу удовлетворили, Иван Яковлевич отказался покидать место, в котором, в сущности, прожил всю жизнь: больничная палата давно стала его домом.
Последние три года своей жизни престарелый юродивый сильно ослаб здоровьем и все больше теперь лежал. Посетителей принимать стал меньше.
Срок своего ухода Иван Яковлевич предсказал за несколько месяцев. В Великую субботу он раздавал бывшим у него посетителям просвирки, причем говорил: «Поздравляю вас с новым годом, с утренней авророй». Всем хорошо было известно, что юродивый говорит обычно аллегориями, и они поняли это как пророчество Ивана Яковлевича о собственном вечном утре в этом году. А юродивый между тем продолжал: «Иван Яковлевич просит всех пожаловать к нему в день его патрона, четырнадцатого сентября».
В этот день Церковь празднует Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня и Преставление свт. Иоанна Златоустого. Многие подумали, что Иван Яковлевич предупреждает, что умрет в самые именины свои. Но смысл его пророчества выяснился, когда юродивый действительно умер: именины его приходились на девятый день по смерти. Вот что он имел в виду, когда просил пожаловать к нему четырнадцатого сентября – на собственные поминки приглашал Иван Яковлевич.
В последние дни перед кончиною юродивый не то что уже не вставал с пола, но головы и той не мог поднять. И все равно продолжал принимать отдельных гостей. На записки он перестал отвечать лишь за день до смерти. Рано утром 6 сентября Иван Яковлевич попросил пригласить к нему священника, он исповедовался и приобщился Св. Тайн. А где-то в два часа пополудни ему стало так худо, что батюшка начал читать над ним отходные молитвы. Все, кто приходил к нему в этот день проститься, непременно спрашивали, когда настанет их смертный час, и Иван Яковлевич всем верно называл исполнение их срока. Все им сказанное впоследствии в точности сбылось. Между прочим, он сказал, что первым вслед за ним умрет его верный Миронка. Так и вышло: Мирон умер вскоре после Ивана Яковлевича.
Среди присутствующих при кончине юродивого была одна женщина, которая не знала, что идет к умирающему. Она принесла с собой много хлеба, имея в виду угостить и самого Ивана Яковлевича, и всех, кто служил при нем. Но видя, какое дело выходит, она растерялась теперь: что делать с этим хлебом? куда его? Юродивый, будто читая ее мысли, сказал слабым, едва внятным голосом: «Боже, благослови для нищих и убогих, неимущим старцам в богадельне». Немного помолчал. И вдруг, приподняв руку, довольно громко произнес: «Спаситеся, спаситеся! Спасена буди вся земля!» Это были последние слова Ивана Яковлевича. Рука безжизненно опустилась, и уста навеки застыли.
Похоронили старца не сразу. Заминка произошла из-за того, что многим хотелось именно в своих пенатах видеть могилу знаменитого прозорливца и подвижника: какие-то его земляки просили позволить предать юродивого его родной земле – в Смоленске; начальство московских монастырей – Покровского, Алексеевского – предлагало место на своих монастырских кладбищах. Но в конце концов похоронен был Иван Яковлевич вблизи Преображенской больницы – на маленьком приходском кладбище села Черкизова, – так настаивала его племянница, у которой муж служил в черкизовском Ильинском храме диаконом. Это ему в свое время Иван Яковлевич помог перевестись туда из захолустья. О том, насколько многолюдные это были похороны, можно судить хотя бы по тому, что в тот день на могиле Ивана Яковлевича панихиды служились семьдесят раз! Места в кладбищенской ограде мало – вблизи могилы там едва ли одновременно могут собраться сто человек, – поэтому, как только заканчивалась заупокойная служба для одних почитателей юродивого, тотчас начиналась новая для других.
В упомянутой прежде комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» Софья Игнатьевна Турусина, богатая вдова, родом из купчих, большая почитательница всяких блаженных и странных людей, говорит: «Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко и просто было жить в Москве при нем. Вот теперь я ночи не сплю, все думаю, как пристроить Машеньку: ну ошибешься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы и думать не о чем: съездила, спросила – и покойна». Вот такая была слава у Ивана Яковлевича в Москве.
Могила блаженного Ивана Яковлевича теперь одна из самых почитаемых православными верующими в Москве. Хотя Иван Яковлевич и не признается Церковью святым, почитатели приходят на Черкизовское кладбище к месту его упокоения, будто к почивающим под спудом чудотворным мощам: на могиле постоянно возжигаются свечи, старушки читают вслух молитвы. Рассказывают, что есть и примеры чудесной помощи, сотворенной Иваном Яковлевичем по молитвам к нему. Возможно, блаженному еще предстоит быть прославленным в лике святых.
Молебен в стае бродячих собак
Томская юродивая Домна Карповна
О происхождении Домны Карповны известно немного. Сама о себе она говорить не любила. Лишь изредка в ее наставлениях и поучениях проскальзывали примеры из собственной жизни. Некоторые из них сохранились в воспоминаниях людей, которым посчастливилось встречаться и разговаривать с Домной Карповной. Так, блаженная, делая однажды наставления эстетического характера какой-то крестьянке, между прочим, сказала: «Смолоду я сама наряжалась хорошо. Жила я в господском доме, да ушла». В другой раз она кому-то рассказала: «Родителей у меня не было, жила я у тетки. Тетка хотела меня отдать замуж силою, а я замуж идти вовсе не хотела. Гуляла в садике и убежала». На основании таких вот обрывков воспоминаний можно смутно проследить жизненный путь Домны Карповны до того, как она приняла подвиг юродства в Томске.
Родилась Домна Карповна в начале XIX века, видимо, в Малороссии. В каком-то господском доме она жила, похоже, на положении довольно привилегированном: если уж и состояла в прислуге, то никак не ниже горничной. Об этом можно судить по ее довольно высокой образованности и благовоспитанности. Уже в Сибири ей случилось как-то встретиться с одной знатной дамой. И она потрясла свидетелей этой встречи тем, что разговаривала с собеседницей не по-русски, – скорее всего, по-французски.
Юродствовать Домна Карповна начала еще на родине. Так же по обрывочным воспоминаниям до нас дошло, что в Полтаве ее арестовали и судили за бродяжничество. Понятно, девушка с благородными манерами и знающая по-французски вряд ли просто так будет бродяжничать. Но что именно, какое событие привело ее к подвигу юродства – это так и остается загадкой.
Из Полтавы Домну Карповну выслали в далекую Томскую губернию. Достоверно известно, что она там появилась, уже будучи юродивой. Из этого можно сделать вывод, что, скорее всего, ее именно за юродство и выслали. В николаевскую эпоху у большинства безумных Христа ради оставалось три образа существования – дом для умалишенных, как у Ивана Яковлевича Корейши, монастырь, как у Пелагеи Дивеевской, или сибирское приволье, как у Домны Карповны. Бродяжничать по городам европейской части империи, а тем более по столицам, как еще сравнительно недавно была вольна жить Ксения Петербургская, пораженные в правах николаевские юродивые не могли. Во всяком случае легально не могли.
В Томске ее в любое время года и суток можно было повстречать на улице: она ходила по городу вся обвешанная узлами и мешочками, будто торговка колониальными товарами. По воспоминаниям некоторых очевидцев, эти мешочки одновременно служили Домне Карповне одеждой: кроме них, на юродивой ничего больше надето не было.
Любопытно, что же там находилось, с какими ценностями блаженная не расставалась ни на миг? Опять же по свидетельству доверенных лиц юродивой, в узлах у Домны Карповны лежали всякие никуда не годные тряпки, старое мочало, веревки, какие-то ремешки, сношенная до крайности обувь – разных фасонов полупары преимущественно, – осколки посуды или стекол, камушки, опилки и многие прочие полезные предметы. В маленьких же мешочках хранилось съестное – хлеб, чай, сахар, кислая капуста, а также свечи, ладан. Кроме того, на юродивой висело еще несколько подвязанных за горлышко бутылок – с квасом, молоком, со щами; это ей наливали сердобольные томичи.
На голове Домна Карповна носила старые, грязные аляповатые шляпки, причем сразу две – одна на другой. Если в лютые сибирские морозы ей кто-нибудь жертвовал шубу – а такое случалось за зиму по нескольку раз, – Домна Карповна лишь накидывала ее поверх своих мешочков-кулечков, будто это было для нее каким-то излишеством, от которого она не отказывалась только потому, чтобы не обижать жертвователя, а так вполне обошлась бы. К тому же более двух-трех дней никто Домну Карповну в этой шубе не видел – отдавала какому-нибудь нищему.
Так однажды ей подарил свою шубу сам преосвященный Порфирий. Домна Карповна поблагодарила владыку, накинула, как обычно, шубу на плечи и пошла по своим делам. Через два часа в архиерейской шубе щеголял уже какой-то томский нищий. Когда об этом узнал преосвященный, он только сказал: «Дурочка учит нас умников. О, если бы и мы додумались до такой любви к ближнему и до такого терпения ради Христа!»