Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 26)

День был летний, долгий, уехали рано и приехали рано. Меня, конечно, результат поездки Артема очень интересовал; поэтому я с удовольствием слушал рассказ отца. „По входе к Ивану Яковлевичу, – так начал отец, – я, поклонившись, объявил ему, что привез с собой моего слугу Артема, на избенку хочет у вас просить. В это время мой Артем Ивану Яковлевичу в ноги: не оставь, говорит, кормилец. «Хорошо, хорошо, – отвечает Иван Яковлевич, – но только надо знать, какого размера изба. Ложись вот здесь на спину, а я прикину». Артем лег, Иван Яковлевич, ползая около него на коленях, стал измерять четвертями длину его роста, говоря как бы сам с собою: «Два аршина восемь вершков, да вытянется вершка на два, вот и все десять; вставай! довольно!» Артем встал и опять к Ивану Яковлевичу: «Как же, родной, насчет помощи-то?» – «А на что она тебе?» – отвечал Иван Яковлевич. «Да на избенку-то. – Выстроят и без тебя, ступай домой, Боже, благослови». С тем мы и уехали…“

В то время когда отец рассказывал, Артема не было: он ушел на бассейн за водой для самовара, а по возвращении первое его слово было ко мне: „Ляксандр! Подь-ка сюда“. Я подошел. Он показывает мне, как бы украдкой, цельную пригоршню серебра. „Где ты, – говорю, – взял?“ Отвечает: нашел. „Да где нашел-то?“ – говорю. „На улице, за водой шел – подбирал, и с водой шел – подбирал“. А тут вскоре понадобилось отцу послать еще его куда-то. Малый со всех ног бросился; по возвращении – новая горсть серебра: „Что ни шаг, – говорит, – либо полтинник, либо четвертак“. Наконец он так во вкус вошел, что сам стал отцу напрашиваться, не нужно ли куда сбегать. Не помню, посылал ли его отец, а под вечер он все-таки куда-то ходил и сколько-то монет тоже нашел. При этом надо заметить, что ходил он все разы совершенно в противоположные стороны. Вообще Артем закончил этот день вполне счастливый и довольный; а наутро за ним приехал сын, взял с собой денька на три в деревню, выстроенную избу посмотреть. Но прошло и три дня и неделя, а Артем не возвращался. Наконец приезжает сын и объявляет, что тятенька вскоре по приезде из Москвы не более суток болел и Богу душу отдал. <…>

Просьбы Ивана Яковлевича исполняли и люди высокопоставленные. Так, например, приходит как-то к отцу моему плохо одетый диакон и объявляет о себе ему, что он муж родной племянницы Ивана Яковлевича и находится в таком бедном сельском приходе, что положительно жить нечем, то и просит содействия отца о переводе его в лучший куда-либо приход и поближе к Москве; но отец на это ему ответил, что он сам лично для него ничего сделать не может, но с удовольствием поедет для него к Ивану Яковлевичу и будет просить его совета, как лучше поступить в данном случае. Приезжают, а Иван Яковлевич, никогда не видавший диакона, сперва спросил о здоровье сестры своей; а затем, когда отцом объяснена была просьба о. диакона, то Иван Яковлевич нашел не совсем доброкачественный лист серой оберточной бумаги и карандашом написал от имени своего к его Высокопреосвященству московскому митрополиту просьбу, начав таковую словами: „Луч великого света“, а затем изложил свое ходатайство за о. диакона, подписав так: „Студент хладных вод Иоанн Яковлев“, а в конце поставил три креста. По этой просьбе о. диакон тогда же был назначен в село Черкизово близ Преображенской богадельни».

Этот же А. Ф. Киреев собрал множество свидетельств разных людей о том, как Иван Яковлевич им помог чем-то, а то и прямо о его чудотворениях.

Однажды в больницу к Ивану Яковлевичу пришла женщина, хотя и почти нищенски одетая, но на вид благородная. Она до такой степени нуждалась, что не смогла самостоятельно даже заплатить за вход к юродивому, кто-то сердобольный за нее бросил в кружку двадцать копеек. Посетителей в этот день у Ивана Яковлевича было как никогда много, поэтому женщина не осмелилась ничего у него просить при народе, а встала в сторонке, ожидая, пока в палате будет посвободнее. Тем временем в палату вошла дама, судя по нарядам, вполне достаточная. Она в свое время получила от Ивана Яковлевича какой-то полезный совет и теперь пришла отблагодарить его: принесла юродивому в подарок большой кусок дорогой шелковой ткани. Иван Яковлевич с благодарностью подарок принял и тут же направился с ним к стоящей на галерке благородной нищенке. Он вручил ей этот отрез и сказал: «На вот, продай! И детям хлеба купишь». Женщина, обливаясь слезами, упала перед ним на колени. Прозорливость юродивого так ее потрясла, что она, позабыв всю прежнюю застенчивость, тут же рассказала всем присутствующим о своей страшной нужде и о детях, которые действительно сидят который день некормленные. Но откуда Иван Яковлевич это узнал!

У другой визитерши свои проблемы – муж ее не любит! Иван Яковлевич велел ей в другой раз во что бы то ни стало привести мужа к нему. И вот ей как-то удалось заманить мужа в Преображенскую больницу. Иван Яковлевич посадил их рядышком и привязал лыком руку мужа к руке жены. С тех пор женщина эта долго еще ходила к Ивану Яковлевичу и всякий раз благодарила его за устроившуюся семейную жизнь – муж в ней души не чаял.

Княгиня В-ая вконец разболелась. Доктора советовали ехать ей на воды, но болящая и до подмосковной уже не в силах была добраться. И вот кто-то из доброжелателей привел ее, едва живую, к Ивану Яковлевичу. Юродивый, только взглянул на княгиню, ни слова не говоря, схватил два яблока, подошел к ней и вдруг ударил ее этими яблоками в живот. И без того болящей сделалось совсем дурно, так что бывшие с ней люди не чаяли уже заживо привезти ее домой, они на чем свет кляли себя за то, что придумали привезти полумертвую княгиню к сумасшедшему: теперь уж ей не дни, а часы остались. Но на другой день эта княгиня была совершенно здорова.

В комнате у Ивана Яковлевича перед иконами постоянно горели три лампадки. Недостатка масла юродивый никогда не знал – посетители приносили его довольно. Так и в очередной раз кто-то из гостей принес Ивану Яковлевичу жбанец деревянного масла. И только этот добрый человек было хотел подлить его в лампады, юродивый замахал руками, забранился и велел скорее вылить масло в парашу. Иван Яковлевич утверждал, что в масле задохлась крыса. Масло передала одна жертвовательница, которая сама в этот раз не могла навестить юродивого. Испуганная и расстроенная девушка, что принесла масло, пошла к этой жертвовательнице и рассказала о случившемся. Они опорожнили жбанец, но там ничего постороннего не оказалось. Тогда они проверили большую бутыль, из которой давеча отливали масла для Ивана Яковлевича. Так и есть! На дне лежит здоровенная крыса.

Один московский богатый татарин собрался на Нижегородскую ярмарку. Наслышавшись о христианском провидце Иване Яковлевиче, о чудесах, совершенных им, магометанин решил перед дальней дорогой заглянуть к нему в Преображенскую больницу, расспросить: хорошо ли ему будет торговаться на ярмарке? не ждут ли какие опасности в пути и в самом Нижнем? Пришел он к Ивану Яковлевичу, сел, скрестив ноги, под образами, один вопрос задает юродивому, другой, гостинец обещает привезти богатый. Но молчит Иван Яковлевич, ничего не отвечает неверному гостю. Татарин не понимает ничего: в чем дело? что за причуды христианские? Наконец Иван Яковлевич говорит своей послушнице Авдотье Савишне: «Авдуся! Сними с него ермолку да подведи к Божией Матушке приложиться». Авдотья Савишна сняла с головы татарина зеленую ермолку и, взяв его за руку, повела к иконе. Все присутствующие во главе с верным денщиком блаженного Мироном набросились с криками на Авдотью, не позволяя допустить нехристя до святой иконы. Но послушница истово исполнила волю Ивана Яковлевича: подвела татарина к иконе и подталкивает – целуй-де. Татарин растерялся. Он вроде бы и подался губами к иконе, но прикоснуться к ней не смог, будто это не доска была, а каленое железо. Он как-то неловко прислонился к образу щекой и вдруг почему-то совершенно разрыдался. Тут к нему, отечески улыбаясь, подошел Иван Яковлевич. Блаженный благословил гостя обеими руками и с миром отпустил. В Нижнем этот татарин крестился вместе со всем семейством! С тех пор он был постоянным гостем и почитателем Ивана Яковлевича.

Та же Авдотья Савишна рассказывала, как ровно за год до начала Крымской войны Иван Яковлевич всех своих посетителей заставлял щипать корпию и наказывал дома заготавливать сухари. Корпия – это растеребленная ветошь, предшественница ваты. Корейша так говорил гостям: в другой раз приходите с тряпками. И вот наберут люди дома тряпья, приходят к Ивану Яковлевичу, рассаживаются вокруг него и давай щипать корпию. Никто ничего не понимает: что за прихоть такая у юродивого? что он задумал? А все всем ясно стало в июне 1853 года, когда русское войско вступило в Дунайские княжества, – была объявлена война. Заготовленную корпию Иван Яковлевич велел развезти по госпиталям, сухари – на провиантские склады.

18 февраля 1855 года в палате у Ивана Яковлевича собралось, как обычно, полно народу. Опять все щипали корпию, потихоньку переговаривались. Иван же Яковлевич, вопреки обыкновению, в этот день был задумчив, грустен, ни с кем не разговаривал, он все только вздыхал да на иконы поглядывал. Люди забеспокоились: уж не заболел ли кормилец? возраст-то все-таки немалый… Вдруг Иван Яковлевич вскочил со своей подстилки, полными слез глазами оглядел всех перепуганных присутствующих и сказал: «Нет у нас, детушки, более царя, уволен раб от господей своих, он теперь как лебедь на водах, ныне Александр в правоту России свет». Никто не понял, о чем это Иван Яковлевич говорит. Но на другой день все прояснилось: по всему городу стали распространяться афишки с экстренным сообщением – вчера в Петербурге умер император Николай Павлович и на престол вступил Александр Николаевич. И тут-то все вспомнили давешнее поведение и вещие слова Ивана Яковлевича.