Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 29)
Когда же Пелагея родила в третий раз – теперь девочку – и тотчас отказалась от нее, почему ребенок быстро умер, муж окончательно рассвирепел. Как-то поймав Пелагею на улице – а она теперь только и бродила целыми днями по городу и юродствовала, – он приволок ее в полицию и попросил городничего хорошенько проучить непокорную неразумную свою жену. Уговаривать стража порядка не пришлось – о беззаконном поведении мещанки Пелагеи Ивановны ему-то, пожалуй, лучше всех было известно. Он взялся за дело с изумительным мастерством и рвением. Городничий привязал Пелагею к скамейке и так жестоко несчастную выпорол, что присутствующая при экзекуции мать и даже сам муж пришли в ужас. Мать Пелагеи потом рассказывала: «Клочьями висело тело ее, кровь залила всю комнату, а она, моя голубушка, хотя бы охнула. Я же сама так обезумела, что и не помню, как подняли мы ее и в крови и в клочьях привели домой. Уж и просили-то мы ее, и уговаривали-то, и ласкали – молчит себе, да и только».
Усердного же городничего стали мучить кошмары. Ему приснился котел, в котором бушевало пламя, и грозный глас прорек, что котел этот приготовлен ему за жестокое истязание избранной рабы Христовой. Городничий проснулся в холодном поту, бросился к иконам, до утра истово молился, а потом настрого распорядился по всему Арзамасу не то что – упаси Боже! – не трогать блаженной, но даже и не сметь словом обижать ее! Мужу Пелагеи, введшего его в столь греховное искушение, он пригрозил: «Смотри! Я еще доберусь до тебя!»
А муж, Сергей Васильевич, все-таки не оставлял надежды образумить жену. Только действовать он решил теперь иначе. Поняв, что побоями и истязаниями он ничего не добьется, а скорее, еще более усугубит недуг супружницы, он решил пользовать ее с Божией помощью и повез ее для начала в Троице-Сергиеву лавру.
И произошло невероятное: в дороге к лавре и в самой лавре Пелагея сделалась настолько благоразумной и мудрой, что возликовавший и поэтому потерявший бдительность муж поручил ей всю имеющуюся при нем казну. Сергей Васильевич оставил жену в Посаде, а сам по важному и неотложному делу ненадолго отлучился в Москву. Что же он обнаружил, когда возвратился в лавру? Пелагея обезумела пуще прежнего, а порученные ей деньги, все до последней полушки, раздала кому ни попадя.
Честно говоря, понять этого Сергея Васильевича можно. Он желал в общем-то немногого: иметь простые человеческие ценности – жену, детей, домашний уют и т. д. Во вступительной главе мы говорили, что подвиг – это выход за норму существования. На это мало кто способен. И ни в коем случае нельзя судить тех, кому подвиг не по плечу. Да, быть безумным Христа ради – это большой подвиг. Но быть мужем или женой юродивого – это подвиг несоизмеримо больший. Его в состоянии исполнить человек равный душевными свойствами, может быть, только самому Христу. Достигнуть такой степени совершенства для христианина в принципе возможно. Христос своим земным существованием показал всем нам пример, который теоретически способен повторить всякий человек. Но за две тысячи лет существования Христовой Церкви нашлось ли хотя бы две дюжины таких подвижников, что прожили свою жизнь, как Христос, ни в чем не согрешив?
Так неужели отыщется такой самонадеянный моралист, который осмелится осуждать арзамасского мещанина Сергея Васильевича, что тот не был столь же праведным и сильным духом, как Христос?
Сергей Васильевич сам чуть не обезумел. Возвратившись в Арзамас, он заказал цепь с кольцом и приковал этой цепью Пелагею к стене. Лучше всего объяснила позже трагедию своего мужа сама блаженная: «Сергушка-то во мне все ума искал да мои ребра ломал; ума-то не сыскал, а ребра-то все поломал».
Несколько раз Пелагея вырывала из стены кольцо и, звеня цепью, бегала по городу. Муж ловил ее и возвращал на место. Но когда однажды ночью Пелагея так напугала церковного сторожа, что старик взлетел на колокольню и забил в набат, причем переполошил весь город, Сергей Васильевич совершенно отрекся от жены и выгнал ее вон из дома.
Пелагея вернулась к матери. Но здесь ей пришлось нелегче. Отчим и его дети решили извести ненавистную дурочку. Особенно постаралась меньшая дочь Королева – Евдокия. Она никак не могла выйти замуж и вообразила, что ее никто не берет из опасения привести в дом такую же безумицу, как ее сестра, пусть и сводная.
И как-то Евдокия подговорила одного лихого человека застрелить Пелагею, когда та выбежит за город. Злодей согласился. Он где-то подкараулил блаженную и действительно выстрелил в нее. Но промахнулся. Пелагея совершенно бесстрашно и беззлобно сказала ему, что это не в нее он стрелял, а в самого себя. Через некоторое время этот человек застрелился.
Тогда мать Пелагеи придумала повторить вроде бы не совсем безуспешный опыт зятя и повозить дочку по святым местам – вдруг полегчает? а может быть, еще и исцелится? Они побывали в Задонске у святителя Тихона, в Воронеже у святителя Митрофана. Там же в Воронеже их принимал преосвященный Антоний. Узнав, что когда-то с Пелагеей беседовал старец Серафим, владыка Антоний посоветовал матери с дочерью снова съездить в Саров.
И вот они опять у отца Серафима. Мать Прасковья Ивановна принялась ему слезно жаловаться: «Вот, батюшка, дочерь-то моя, с которою мы были у тебя, замужняя-то, с ума сошла. То и то делает и ничем не унимается. Куда-куда мы ни возили ее! Совсем отбилась от рук, так что на цепь посадили…» – «Как же это можно?! – воскликнул изумленный старец. – Как вы могли? Пустите, пустите! Пусть она на воле ходит, а не то будете вы страшно Господом наказаны за нее. Оставьте, не трогайте ее!» Прасковья испугалась слов старца и давай оправдываться: «Ведь у нас вон девочки, замуж тоже хотят. Ну зазорно им с дурою-то. Ведь и ничем-то ее не уломаешь – не слушает. А больно сильна: без цепи-то держать – с нею и не сладишь. Возьмет это да с цепью-то по всему городу и бегает – срам, да и только». Отец Серафим усмехнулся на эти, в общем-то, справедливые возражения матери. «На такой путь Господь и не призывает малосильных, матушка, – сердечно отвечал старец. – Он избирает на такой подвиг мужественных и сильных телом и духом. А на цепи не держите ее. И не могите! А не то Господь грозно за нее с вас взыщет».
После второй встречи с Серафимом Саровским Пелагею вообще перестали в чем-либо неволить: она теперь день-деньской с криками бегала по городу.
Прошло еще четыре года. Однажды в Арзамас приехала дивеевская сестра Ульяна Григорьевна. На улице к ней подбежала Пелагея и стала зазывать домой на чай. Опытная монахиня Ульяна сразу смекнула, что перед ней не простая полоумная. А когда услышала о Пелагее рассказы ее домашних, она сказала Прасковье Ивановне: «Вы бы отдали ее к нам, что ей здесь юродствовать-то». Долго уговаривать ей никого не пришлось. Так Пелагея оказалась в Серафимо-Дивеевском монастыре.
Когда Пелагею привели к игуменье, она вдруг воскликнула, обращаясь к присутствующей в настоятельских покоях одной молодой монахине: «Венедикт, Венедикт! Послужи мне Христа ради!» Звали эту монахиню, разумеется, не Венедикт, а Анна Герасимовна. Она подошла к несчастной блаженной и ласково погладила ее по голове.
Но не ей поручили приглядывать за Пелагеей. Вначале игуменья приставила к юродивой монахиню Макрину. Но эта суровая инокиня стала колотить Пелагею так же жестоко, как прежде муж. Потом из жалости к «безумной Палаге», как стали называть в монастыре блаженную, ее поручили кроткой и добродушной монахине Варваре. Но тут уже этой Варваре не поздоровилось – Пелагея почему-то сразу ее невзлюбила и теперь сама стала колотить свою опекуншу, причем говорила ей: «Не люблю тебя, девка, как ты ни служи мне, лучше уйди от меня».
И вот тогда сестры вспомнили, как Пелагее сразу полюбилась сестра Анна, едва она увидела ее. Мать игуменья благословила Анну опекать юродивую Пелагею. Они поселились в одной келье и были вместе до самой смерти Пелагеи.
Сестра Анна оставила довольно подробное повествование о своей подопечной. Кроме того, что воспоминания Анны представляют собой бесценный фактический материал – и не только о Пелагее, но и вообще о Серафимо-Дивеевском монастыре, – они еще по-дилетантски колоритно написаны. Этот на первый взгляд недостаток на самом деле является, может быть, главным достоинством ее записей. Потому что каким бы виртуозом-стилистом ни был компилятор, ему никогда не достичь художественного уровня живого образного повествования очевидца, пусть даже и не профессионального писателя.
Итак, вот фрагмент воспоминаний монахини Анны о юродивой Пелагее Дивеевской:
Кстати, обратим внимание, что монахини (!) считают прозорливость бесовской одержимостью. Вот это типичное отношение к юродивым со стороны даже духовенства, во всяком случае некоторой его части: если она безумная и еще пророчествует, а пророчества сбываются, ясное дело – это от лукавого!