Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 38)

— Любовь, — повторила она с улыбкой. — Не невеста?

— Пока не невеста, ваша светлость, — сказал я. — Я ещё не делал предложения.

Внутри я вздохнул.

Варя рядом молчала.

— У вас хороший голос, Варвара Дмитриевна, — сказала княгиня. — Я теперь слышу людей лучше, чем видела. По голосу вы мне кажетесь прекрасной девушкой. Господин Воронов, не упустите ее.

— Не упущу, ваша светлость.

Мы отошли. За нами уже называли себя следующие.

Варя молчала шагов десять. Потом сказала, не глядя на меня:

— Ты не обязан торопиться. Я серьезно.

Я ничего не ответил. Взял ее за плечи, притянул к себе, прямо здесь, среди гостей. Поцеловал в лоб.

— Прости меня. Я за делами так и не подумал, каково тебе в этом вопросе.

Она знала, что до нее я любил другую. Без подробностей о том, где это было и как, разумеется. Но ей хватало, чтобы понимать, почему следующий шаг мне дается с таким трудом. Но, если честно, по большей части дело было проще: я попросту был занят по горло.

— Варя. Я…

— Его сиятельство маркиз Родриго де Мендоса! — вновь прогремело на весь зал.

Глава 18

Я закрыл рот.

Хвост очереди дернулся. Те, кто не успел к князю, разом шагнули вперед, кто-то наступил кому-то на подол. В очереди зашипели.

Князь поднял руку. И обратился ко всем:

— Господа. Сегодня в этом доме главный человек не я. Протокол оставим на другой раз.

Он сошел с возвышения вместе с княгиней и пошел через зал к парадным дверям. Гости расступались.

Мендоса вошел с улицы, с мороза, в распахнутой шубе, которую тут же принял лакей. Ему было около шестидесяти. Держался он очень прямо, вперед него двигался очень крупный нос. Но первым, на что я обратил внимание, были глаза: они успели пройти по залу, пока он делал два шага, а к князю вернулись, уже все увидев.

За ним следовали трое: молодой человек с папкой, второй постарше, с пустыми руками, чьи глаза ходили по дверям и окнам, а не по гостям, и третий, широкий, в темном сюртуке, державшийся у самого плеча маркиза.

— Ваша светлость. — Мендоса поклонился князю первым. По-русски он говорил чисто, только гласные тянул чуть дольше нужного. — Благодарю за честь. Ваша светлость, — это уже княгине, и он взял ее руку и наклонился к ней. — Родриго де Мендоса. Я много слышал о вас.

— Добро пожаловать в Грозов, маркиз, — сказал князь. — Позвольте, я познакомлю вас с моими гостями.

И они пошли по залу втроем. Гости теперь уже не выстраивались. Они оставались там, где были, группами, а хозяева с маркизом подходили от группы к группе. Несколько господ все-таки попытались подойти и построиться в затылок друг другу, но к ним тут же подошел лакей, что-то сказал вполголоса. Они разошлись по сторонам.

Я неторопливо подошел к Вяземскому.

— Евгений Павлович, почему так? Очередь была, и очереди нет.

— Иберийский протокол, — сказал он. — Князь ради маркиза перешел на него. У них официальный дипломат, будь он хоть герцог, хоть барон, считается ровней любому дворянину принимающей стороны, всем сразу. Это нужно чтобы не плодить неудобных ситуаций. У нас граф, у них граф, а весят они по-разному, в каждой стране свое. Один раз поставишь их герцога выше нашего князя, и на десять лет спор. А так проще: все равны, и точка.

— И поэтому нельзя очередью?

— Именно. Очередь означает, что тот, к кому подходят, выше тех, кто подходит. А он не выше. Он равен. Поэтому они с князем как бы просто ходят и общаются.

— Разумно, — сказал я. — Даже очень.

Мендоса по ходу движения также принимал подарки. Маркиз открывал коробки, свертки, чехлы и прочее тут же, при всех, разглядывал, говорил несколько слов и передавал молодому человеку с папкой, а тот передавал дальше, туда, где у стены уже росла стопка.

Купец первой гильдии поднес ему шкатулку с самоцветами; Мендоса поднял крышку, повернул шкатулку к свету, сказал купцу что-то, отчего тот покраснел от удовольствия. Крышку закрыл. На все ушло меньше минуты.

Процесс этот был не быстрый, так что мы с Варей снова пошли по компаниям. Но разговор теперь везде был один.

— Говорят, он год содержал оружейника из Вальдеспады, — говорил Лунин. — Тот разорился, Мендоса платил за мастерскую, за дом, за все.

— Он сам его и разорил, — сказал чиновник из правления. — Оружейник отказался ставить его клеймо. Через полгода ни мастерской, ни дома.

— Откуда вы знаете?

— От консула. Он у нас обедал в четверг.

— В молодости была дуэль, — сказала дама в сером, к которой Варя хотела подойти. — Из-за женщины. Он убил человека.

— Не было дуэли, — сказал ее муж. — Был суд. Тот человек проиграл ему процесс и застрелился. Это разные вещи.

— Для вдовы разница небольшая.

— В Барсино англичане торговали верфь, — сказал Пахомский, оказавшись рядом. — Полгода, уже и цену сговорили. Мендоса приехал в пятницу, в понедельник верфь была его.

— Откуда сведения, капитан? — спросил я.

— Сам стоял в Барсино в ту зиму. Весь порт об этом говорил.

Я слушал. Лесть откладывал направо, клевету налево. Посередине оставалось немного.

Мендоса явно умел быть добрым, это было видно и без слухов, по тому, как он держал руку княгини. Доброта была настоящая.

Но при этом он был львом. Старым, седеющим, но с целыми зубами. История с оружейником, если из нее вычесть половину, говорила ровно об этом: он щедр, пока ему отвечают тем же, но отказа не прощает.

В молодости он, кажется, был жестче и дрался чем придется, но возраст смягчил его снаружи и дал ему манеры. Тем не менее внутри он скорее всего остался тем же, и, если его разочаровать всерьез, он покажет, что там внутри.

Я подумал о князе. Окажись на месте князя в тот декабрьский день, когда я предложил ему создать Око, этот человек, он не дослушал бы меня до конца. При первом слове о том, чего я знать не мог, он указал бы мне на дверь. Или и вовсе отправил бы за решетку.

Значит, с ним можно было общаться только прямо. Без игр, без недосказанностей.

Наконец, они дошли до нас. Князь остановился, княгиня рядом, Мендоса на полшага впереди них обоих.

— Маркиз, это господин Воронов, мастер-артефактор. Он занят для меня одним проектом. С ним госпожа Ростовцева.

— Сеньора. — Мендоса поклонился Варе. — Вы украшение этого вечера, и я говорю это не из вежливости. Господин Воронов.

Он протянул руку, и я ее пожал. Рука была сухая и твердая. Взгляд прошел по мне, задержался на секунду и пошел дальше, к следующей группе. Манеры были безупречны, но мы были для него просто очередными гостями этого вечера.

Отпускать его я, однако, просто так не собирался. Достал из кармана плоскую коробку темного дерева и открыл ее, презентуя Мендосе.

На черном бархате лежал монокуляр. Трубка длиной с палец, латунная, а вокруг нее и по ободу, который надевался на голову, шла роспись: белая эмаль по металлу, а по белому синим и красным сплетались травы и птицы, ни одна не повторялась.

Финифти в этом мире не существовало, я взял ее из другой жизни и переложил на латунь, как умел. В результате сформировался очень странный парадокс: вещь была очевидно «русской», но при этом не заезженной диковинкой.

Гости рядом вытянули шеи.

— Это подзорная трубка, маркиз, — сказал я. — Мне сказали, что вы любите скачки. А зрение с возрастом подводит всех, я это знаю по себе лучше, чем можно подумать. Обод надевается на голову, так что руки свободны. Выбираете глазом лошадь, и трубка будет ее держать, если не мотать головой слишком сильно. Приближение и отдаление выполняется тоже глазом: подняли бровь, ближе, опустили, дальше. Картинка при этом не дрожит. Освоите не сразу, но быстро.

Князь поднял на меня взгляд с вопросом. Я кивнул, коротко, один раз. Он правильно понял. Это был первый прототип на дороге к тому, чего он ждал. Княгиня повернула голову на мой голос и слушала про трубку с той же улыбкой, что и про все остальное.

Мендоса взял монокуляр из коробки. Молодой человек с папкой шагнул вперед принять его, но маркиз, не глядя, отвел его руку.

Надел обод на голову. Приложил глаз к трубке. Повел глазом по залу. Повернулся, ведя кого-то взглядом через весь зал. По его лицу я понял: трубка работает.

— Так, — сказал он себе под нос. Поднял бровь. Опустил. И перешёл на испанский: — Так. ¡Qué interesante, piénsalo!

Я знал эту фразу: «Как интересно, только подумайте!».

Он снял обод, повернул трубку к люстре и стал разглядывать роспись, близко, почти касаясь носом эмали.