Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 11)
— Я тут. Я с тобой.
Сема встал у двери, что вела со склада. Ася подобралась в углу второго зала. Я встал с другой стороны. Ребро заныло в предвкушении, хотя целитель, приходивший позавчера, сказал, что всё успешно срослось.
Слово упало, как нож. Я поймал себя на том, что дышу через раз. Сквозь дверь быстро потянуло гарью, вскоре послышался звук, которого я надеялся никогда не слышать: мягкий, растущий гул огня в замкнутом пространстве.
«Запирай их!»
Грохот. Ворота склада захлопнулись. Лавка перестала играть и стала тем, чем была всегда: крепостью. Только теперь осаждающие были заперты не снаружи, а внутри, наедине с делом своих рук, наедине с пламенем.
В дверь ударили, видимо, намереваясь вскрыть. Сначала аккуратно, потом сильнее, чаще, уже махнув рукой на осторожность. Сквозь гул огня прорезался крик: поджигатели ругались в четыре глотки, материли Лавку, нас и своих нанимателей. Кто-то начал бить в ворота чем-то тяжелым, но это было все равно что пытаться выбить плечом кусок стены. Ворота держали удар, не удостаивая ответом.
— Держишь?
— Когда начнут задыхаться, впусти их в зал. Трупы нам не нужны.
— Можно.
Спохватившись, Лавка забыла мне напомнить, занятая пожаром, я вставил в глаз монокль. Буквально через стены с ним я, конечно, не мог видеть, но Лавка, поняв, чего я добивался, показала мне как бы проекцию происходящего на складе.
Дым им Лавка отводила от лиц, как и обещала, задыхаться им она не давала. Но все остальное: рыжие отсветы, жар, запертые выходы и собственные канистры под ногами: оставалось при них.
— Хватит, — сказал я через минуту, когда проклятья и угрозы превратились в мольбы. — Выпускай.
— Родная.
Дверь из склада в зал распахнулась, и они вывалились к нам прямо под ноги: кашляющие, полуслепые от дыма, в саже и разлитой ими же горючке.
Первого Сема принял прямо из дверного проема: взял за плечи, развернул и уложил, аккуратно, как мешок с мукой, правда напоследок припечатав в челюсть с такой силой, что по полу покатились зубы. Тот, похоже, даже не понял, что случилось: только что была дверь и спасение, а вот уже пол и темнота перед глазами.
Второй кинулся было в темноту зала, но тут же был остановлен вспыхнувшим перед носом сине-зеленым пламенем. Когда у него вспыхнули волосы и он в панике заметался по залу, Ася использовала какое-то моментальное колдовство, вероятно, из арсенала гримуара Аглаи, и поджигатель просто выключился, рухнув в пол носом, кажется, расквасив его просто в лепешку. После чего был пнут в бок телекинетическим ударом Лизы, висевшей на стене в первом зале и до сих пор не способной как-либо поучаствовать в наших операциях.
Третий устремился на меня. Но на своей территории, внутри Лавки, с ее поддержкой, я был сильнее даже Аси, и не собирался отказывать себе в удовольствии хоть немного выпустить пар. Телекинез подбросил его вверх, впечатав спиной в потолок, а когда он упал с четырех метров, успев лишь в последний момент выставить руки, чтобы не убиться, я впечатал его лоб в пол с отчетливо слышным стуком и неожиданно приятным внутренним удовлетворением.
Четвертый, видимо, тот, который пытался выбить ворота, выскочил в зал последним, и ему не повезло больше всех. Ему предстояло получить и от Семы, и от Аси, и от меня. Увидев своих товарищей, растянувшихся на полу, он быстро все просчитал и хотел было рвануть обратно в огонь, но Лавка захлопнула дверь у него перед носом.
Вязали их молча. Ася затягивала узлы с почти кровожадной улыбкой.
— Господа поджигатели, — сказал я, когда все четверо были посажены рядком на пол у прилавка и приведены в чувства. — Стражников у поста вы оглушили зря. Поджог — это статья. Поджог с нападением на обитателей дома — это серьезная статья. Поджог с нападением на стражу при исполнении — это уже судьба.
— Теперь надо изобразить, что мы активно горим, — сказал я своим. — Убедительно горим.
Дальше был спектакль, и играли мы его честно, до седьмого пота.
Ведра, песок, багры: все было настоящим. Воду черпали из технического туалета, цепочка выстроилась через весь первый зал: я у проема, за мной Сема, дальше Варя с Азалией, слетевшие вниз, едва Лавка сняла запрет.
Азалия таскала ведра в тонких ночных перчатках, которые надевала, вроде как, чтобы лучше впитался нанесенный под них крем: снять их она то ли забыла, то ли не сочла нужным, и зрелище это было по-своему великолепное.
Огонь на складе отступал ровно с той скоростью, с какой его могли бы давить люди без спецоборудования, и Лавка дирижировала его отступлением так, что комар носа не подточил бы.
Где-то в середине процесса к нам пристроились оба очнувшихся стражника: с гудящими головами, злые на весь свет и на себя в особенности, они работали за четверых, отрабатывая свой позор.
К тому моменту, когда пламя умерло, я был в саже по брови, ладони горели от ведерных дужек, и усталость в теле была самая неподдельная: руки у меня тряслись уже без всякой игры.
Жаров вошел в зал, оглядел четверых связанных, груды спасенного добра, дымящийся проем склада и нас.
— Все живы?
— Живы-живы, — кивнул я. — И со всем уже закончили, но все равно спасибо, что явился так быстро.
Он достал из кармана и подкинул на ладони парный моему жетону кругляш. — Я, когда говорил про крайний случай, надеялся, что он никогда не наступит. А вон как вышло. Но вы молодцы, что взяли их на месте. — Он присел на корточки перед четверкой, и голос у него стал до угрожающего вкрадчивый. — Ну что, орлы. Поджог, нападение на стражу при исполнении. Кто первый начнет рассказывать, тому я лично… нет, обещать не буду. Но запомню.
Орлы начали тут же рассказывать все четверо разом, перебивая и топя друг друга. Жаров слушал этот хор с широкой улыбкой, и я, ловя обрывки рассказа, тоже довольно ухмылялся, уже предвкушая последствия.
Тем временем начало светать. Я вышел на крыльцо: пахло гарью, мокрой золой и почему-то свежим хлебом: Сема, пережив ночь, первым делом затопил печь, видимо, чтобы успокоиться.
У угла здания поил чаем двух смущенных стражников. В небо из ворот еще валил пар, видимый даже из-за угла, стоило посмотреть вверх. Я знал, что частично это была инсценировка от Лавки, чтобы все выглядело более театрально, но также прекрасно понимал, что пожар в ее стенах никак не мог обойтись для нее без последствий.
— Да, родная.
— Мы прекрасно горим, — согласился я, стирая сажу со стекол очков. — Лучший пожар, какой я видел.
Утро мы встретили черные, как трубочисты, но настроение в доме было до странного не траурное.
Разбирали ночную переброску всем составом. Залы номер два и три были завалены товарами, и раскопки шли с перекличкой:
— Нашел ящик с самоварными накопителями! Целый!
— А у меня три банки глазури… две банки глазури.
— Помянем, — прогудел Сема. — Хорошая была глазурь. Лимонная.
Потери подсчитали к полудню: впопыхах мы с Лавкой уничтожили где-то процентов пятнадцать-двадцать товаров общей стоимостью тысяч на тридцать. Плюс сгоревший склад, где не оставалось ничего особо ценного, но из-за объема мы потеряли еще около сорока тысяч.
Итого семьдесят тысяч, которые я сам слил в трубу ради громких заголовков.
Спасенное добро расставляли по полкам залов, и полки на глазах переполнялись: товар кое-где даже вставал вторым рядом. Варя, неделю назад выстроившая залы «по-выставочному», ходила между этим изобилием со страдальческим лицом.
— Ладушка, а склад ты скоро сможешь восстановить?..
Так мы и зажили: Лавка, набитая, как сундук перед переездом, закрытые двери склада, за которыми день и ночь шла тихая невидимая стройка, и странное, непривычное чувство, что самое худшее уже случилось.
Следствие тем временем шло со скоростью, которой я от казенной машины не ожидал. Жаров явно постарался.
Четверо запели еще до полудня первого дня: нападение на стражу, повисшее на них сверх заказа, развязало языки лучше любых уговоров, и своя шкура оказалась дороже шкуры заказчика.
Ниточка от них потянулась к некоему Хмелеву. Того взяли на третий день, на вокзале, с билетом до столицы. Жаров рассказывал мне об этом за чаем.
— Хмелев — явно человек Навского. Это знают все, кто хоть немного вертится в той среде. Но этого, к сожалению, нет ни в одной бумаге: жалованья он от Навского не получает, в штате не числится, поручений письменных не имеет, и в целом никаких контактов между ними официально нет. На допросе молчит, как рыба об лед. Сядет он один в итоге.
— А Навский? — спросил я.
— А Навский в столице. — Жаров пожал плечами. — Против него ничего нет.