отправил Геккерн королю прошенье
усыновить приёмного юнца.
Закон и здравый смысл не позволяли
игру усыновления принять,
и Геккерну пришлось в гаагской дали
проныру-адвоката нанимать.
Путём обмана в личных интересах
ввёл Геккерн в заблужденье всех —
Совет дворянства, и отца Дантеса,
и короля с расчётом на успех.
Проект свой словом «лодка» называя
(не дай Бог сдуть случайным сквозняком),
дела, карьеру Геккерн прикрывает
лишь им двоим понятным языком:
«Свой выход в море лодка ожидает,
в обход порогов ей проложен путь.
От берегов Невы, – остерегает, —
в наш парус может шквальный ветер дуть».
В ответ Дантес отнюдь несупротивен:
«Твоих целебных слов не позабыть,
коль хочется гулять по Перспективе,
мне надлежит благоразумным быть
и осмотрительным и осторожным.5
Здесь без тебя, мой драгоценный друг,
мне пережить бывает невозможным
от взора августейшего испуг <…>».
Да, Геккерн не хотел терять француза,
мечтая жить с ним на правах отца.
Жорж прилепился (да простит мне Муза)
к спасителю, кормящему птенца.
Проект для них тем важен также, чтобы
развеять слух окраски голубой,
чтоб одолеть тем актом немочь злобы,
взыскующей и взгляд, и след любой.
Богатства ожидая и почёта,
Дантес с ним соглашался как умел,
оплачивая право жить без счёта
и по счетам, что выставлял удел.
Июль-август 1835
(О Самойловой): она – не женщина Рафаэля, с тонкими ангельскими чертами, она – женщина страстная, сверкающая, южная, итальянская во всей красе полудня, мощная, крепкая, пылающая всей роскошью страсти, всем могуществом красоты…
В Европу на курортах подлечиться
уехал Геккерн в отпуск годовой.
Дантес, «vin gai, vin triste»6 смешав искриться,
гасил в груди вздох страсти роковой.
Едва окреп Жорж в Северной столице,
как слухи поползли из зала в зал:
Дантес, мол, норовит поволочиться,
как говорится, видно по глазам.
К Самойловой Жюли* на именины
не «подбивался», приглашённым был
кавалергард в день ангела графини
под пёстрый говор праздничной толпы.
Художники, артисты, иностранцы —
весь звёздный шлейф поклонников её —
и музыка, и шелест платья в танце
и ветреность – привычной колеёй.
Дантес средь композиторов, поэтов
обычно, чтобы не попасть впросак,
шутил-острил, ну а к Жюли при этом —
лишь новый поведенческий зигзаг.
В созвучье шума бала и кадрили
Дантес хмелел от радости в крови.
В нём дрожжи сексуальные бродили —
нехитрый смысл нечаянной любви.
Уж чересчур торжественно-игриво 
