Юрий Наумов – Богомол (страница 5)
– Извините, если помешала, – произнесла она, опуская дымящийся наган. – Просто у меня возникло впечатление, что ваш собеседник вёл себя слишком настойчиво.
– Не стоило труда, я и сам готовился переменить характер нашей беседы. Капитан Безсонов, к вашим услугам.
Она вынула из рукавов несколько бумаг и пёстрый веер величиной с ладонь. Удостоверение было выдано на имя Елены Даниловны Брагиной, сотрудницы Читинского отделения Госбанка. Мандат, очень похожий на настоящий, указывал на то, что она уполномочена принять у меня груз золота и поезд. Стало быть, Диана работает не на атамана Семёнова, а на его компаньона Унгерна.
– Не знал, что господин барон оказывает дамам столь весомое доверие, – заметил я, возвращая документы. – У вашего начальника репутация монаха.
– Я бы не стала медитировать на облако дезинформации, которым окружён образ его превосходительства.
– Что делать? Ваш начальник – весьма таинственная личность; признаться, я даже не подозревал, как метко стреляют его бухгалтеры. Но не пора ли вынести тела?
За её спиной стояли шесть низкорослых солдат в синих халатах с погонами. Диана коротко приказала им по-монгольски. Мне послышался южный, харачинский акцент.
– Итак, – сказала она, сев на диван и приняв от меня чашку кофе, – перейдём к делу. Охотно отвечу на ваши вопросы.
– Их не так много. Сударыня, я не стану спрашивать, была ли случайной наша остановка в Нижнеудинске, ведь вы, конечно, проникли в поезд именно там. Кто ваш сообщник, мне тоже безразлично. Меня интересует одно: как вы узнали о плане Счёткина?
– О, ничего особенного: чистая интуиция; я привыкла доверять своим инстинктам. Меня научил мой дедушка, он был шаманом.
– Всё это очень мило, дорогая Диана, однако ваш дедушка – князь Курлык-бейсё. Хоть убейте, не могу представить его танцующим с бубном.
Она отставила чашку.
– Что ж, обмен верительными грамотами будем считать завершённым. Теперь позвольте откланяться: до цели осталось не более двух сотен вёрст, у меня много работы. Встретимся в Иркутске.
Она ушла, подхватив свой маленький веер.
Я покинул салон вслед за нею, сел у окна в тесном купе и помянул Счёткина остатками бренди. Главный итог дня очевиден: из списка кандидатов на допрос выбыл первый подозреваемый. С его помощью я мог с лёгкостью разыскать леди Мэри. Или уже разыскал?
* * *
Итак, я в Иркутске. Город дремлет под властью двух генералов. Первый – глава союзников Жанен, его главная забота – поскорее вывезти чехословаков из России. Другой – Часов, начальник местного гарнизона. Мы немного знакомы, пятнадцать лет назад на японском фронте ходили в разведочный рейд: он командовал казачьей полусотней, а я отвечал за успех операции. Ночью наш авангард нарвался на японский пост, Часов и несколько бойцов попали под огонь. Надо было командовать отход, вот только я сделал ровно обратное – развернул отряд и повёл в атаку. Сработал гвардейский рефлекс, пошутил позднее Бикреев. Нас вернулось только десять, а Часову хоть бы что, ни царапины.
Впрочем, это пустое. Единственное, что волнует меня сейчас, – положение на фронте. Колчак, Ставка и войска застряли в пути. Дорогу на восток перекрыли отступающие чехи, их поезда запрудили Транссиб; только эшелоны с золотом пропущены в Иркутск. Генштаб планирует остановить большевиков у Красноярска, но союзники мешают нам занять рубеж обороны. Как всякая армия на марше, мы являем собой лёгкую добычу, а если каким-то чудом прорвёмся, то в Красноярске начнётся мятеж и тыл превратится в линию фронта. Череда красных восстаний готовится во всей Сибири, Иркутск не исключение. Как только золотые эшелоны замаячат на горизонте, случится государственный переворот.
Но довольно о неприятном. Иркутск по-прежнему хорош – уютный, собранный, ладный. Гостиницы довольно пристойные, дюжина кинематографов и хороших ресторанов, коньяк и вино льются рекой. Театр не посещаю. Никто сейчас не ходит в театр, исключая бледных социалистов и простоватых чехов, млеющих в сиянии люстр. Офицеры и купцы предпочитают рестораны, в залах по ночам не протолкнуться. Какие только погоны не встретишь – французские, японские, английские, американские, итальянские. В пьяном угаре они кричат об идеях, ради которых не жаль умереть, да вот что-то не умерли. Жизнь равнодушна к идеям. Всюду беженцы с потерянными лицами, госпитали полны раненых. Улицы пропитаны запахом елея и струганых досок, устелены ветками сосны. Похороны обычно деловиты, молчаливы. Ненавижу эти смертные ходы, ненавижу смертельно, наверное, смерти боюсь.
Так завершается этот год. Время уносит в белом потоке всё живое, и очень скоро, за перекатом января, мы рухнем на красный лёд.
* * *
Мы прибыли на станцию в третьем часу ночи. Поутру я оставил поезд на попечение Дианы и отвёл команду в казармы героического, травленного немецкими газами Пятьдесят третьего Сибирского стрелкового полка. Потом наведался в госпиталь. По моим расчётам, визит к докторам должен был занять не больше часа, но после осмотра меня переодели в серый халат и отвели в палату. Не знаю, что меня подкосило – бессонница или умиротворение больницы, но, едва коснувшись подушки, я потерял сознание. Пришёл в себя на третьи сутки лёжа под капельницей. По счастью, моя рана почти затянулась, и ещё через пару дней я получил вольную.
Было морозное солнечное утро. У ворот госпиталя скучал закутанный в шубу извозчик в кушаке с медными нечищеными бляхами.
– А что, любезный, – спросил я, – гостиницы в городе остались?
– Каков гостинец, такова и гостиница, – ответил тот, моргая на свет и почёсываясь.
Я вынул из бумажника пару сотен. Извозчик вздохнул.
– Эх, барин! Тут министры беглые, с Омску-то. Всё занято: и «Метрополь», и «Националь», и «Централь», и даже «Севастополь». Вы лучше квартиру простую снимите, я адресок-то вякну.
Я поманил его к себе и взял за бороду.
– Вякать будешь в могиле. Говори, где номера приличные.
– Так бы и сказали, вашбродь! В «Гранд-отеле» жилец помер, комната пуста!
По прихваченной ночным морозцем грязи повозка донесла меня в самую престижную, хотя и не лучшую гостиницу Иркутска. Портье рассказал, что ночью в девятом номере застрелился моряк, однако впускать никого не велено ― номер оставили товарищу какого-то министра. Устроившись в кресле у стойки, где подавали кофе и коньяк, я дождался кандидата (серый котелок, каракуль на розовой шее, десять пудов холёного жира), отвёл его в сторону и по секрету сообщил, что покойный был болен туберкулёзом и сифилисом, оттого и покончил с собой, теперь лежит на столе окровавленный, в чём мать родила, и не могли бы вы, человек сильный и государственный, помочь доставить несчастного в морг? Чиновника тут же сдуло с его чемоданами. И вот я стою у окна, разглядывая улицу с пугливо-любопытными гимназистками и неторопливыми экипажами, пока шустрая прислуга очищает комнату от пустых бутылок, меняет постель и оттирает мозги на абажуре. Здравствуй, мирный уголок.
* * *
Первым делом я забросил удочку в железнодорожный омут.
Начальник станции «Иркутск» Эммануил Кудимов, грузный сорокапятилетний мужчина, женат на дочери своего покровителя, при нём он начинал службу. Его дочь, девушка гимназических лет, воспитывается дома – к ней приходит репетитор, манерный длинноволосый преподаватель из Казанского университета. Семья снимает апартаменты в доходном доме на Большой улице. В квартире также обитают четверо: старая английская гувернантка, злая костистая горничная, весельчак повар и личный шофёр; повадки шофёра выдают в нём бывшего военного или жандарма. На службе Кудимов находится под защитой чешских солдат.
У Кудимова есть любовница, милое создание лет семнадцати. Он купил ей дом на Набережной, обедает всегда у неё. Девушка редко выходит на улицу; по утрам ей приносит корзины со снедью плохо одетая женщина лет сорока, вероятно мать затворницы. Водитель обедает на Троицкой, в сотне шагов от амурного гнёздышка. Двое охранников курят у парапета против дома. Кудимова можно взять, когда он выйдет от любовницы.
В этом деле пригодятся помощники, профессиональные костоломы. Бикреев дал явочный адрес братьев Вано и Васо, под этими именами в Иркутске работают офицеры нашего отдела Реваз и Давид Миридзе. Они внедрились в отряд анархистов Нестора Бабуашвили – ссыльного фальшивомонетчика, перековавшегося в борца за свободу. Теперь он, как все красные партизаны, прячется в тайге, оставив в городе лишь несколько связных и наблюдателей, среди них ― Вано и Васо.
Сапожная мастерская братьев находится в обувном магазине на шумной Пестеревской улице. Я пришёл к открытию. В конце узкой полутёмной комнаты за перекидным прилавком сидел могучий, заросший бородой уроженец Колхиды и, посапывая, ловко прошивал подошву ботинка.
– Доброе утро, – сказал я, – можно ли заказать у вас туфли из английской кожи?
Бородач ответил, не отрываясь от работы:
– Английской нету, могу предложить американскую замшу.
– Цвет беж?
– Как раз такой остался.
Обмен паролями прошёл нормально, хоть я и понятия не имею, чем английская кожа лучше американской.
– Только замша у меня на складе, – бородач посмотрел на меня прищурившись. – Приходите вечером.
– Тогда сегодня в шесть. Куда прийти?
Приземистый пятистенок братьев просел под Крестовской горой. Жили они бобылями, но в доме ощущалось присутствие женщины: горшок с горячими щами в печке, рюшки на занавесках, запах духов.