Юрий Наумов – Богомол (страница 4)

Прошло удачно, не считая того, что двое наших погибли и я схлопотал пулю в плечо. За линией фронта мы подняли русское боевое знамя. Дальше – допрос в контрразведке, звонок от Бикреева, операционный стол. Руку спасли.

В госпитале я получил второй орден и первый за эту войну отпуск. Когда ушли официальные генералы, в палату ввалились Смеловский и Фелицын. С собой они принесли новую кожаную униформу – шик военной моды, должно быть, ограбили какого-нибудь баталёра. Моя одежда сгорела в госпитальной печи, пришлось облачиться в этот наряд. Перед отправкой мне выдали щёгольскую форму офицера эскорта главнокомандующего. Надену её в праздном богатом Иркутске, чтобы не выделяться из толпы.

* * *

Почти весь путь летели с ветерком – наш «Прери», благослови его Господь, редко сбрасывал скорость. Остановка случилась только в Нижнеудинске, застряли на десять часов. По словам начальника станции, мы пропускали поезда чехословацких легионеров. Мои угрозы на него не действовали.

Я вернулся в поезд злой как пёс, но пара дыхательных упражнений и кофе с коньяком примирили меня с действительностью, обернув её в светлую грусть. Я отворил окно. Осень уже склонилась к зиме; догорали последние костры, в воздухе летало предчувствие снега. Всю жизнь я в походе, и снова русское межсезонье, и серые протяжные поля, и нитка железной дороги, лишь вокзал непривычно пуст для суматошного полуденного часа. Перрон оживляли только шестеро солдат в малахаях и стёганых дэгэлах с погонами – карнавальный наряд бойцов Унгерна. Офицер в пышной собольей шапке и малиновом халате подъехал на белом поджаром коне, спрыгнул на землю. Его тонкий подтянутый силуэт исчез из виду за стеной эшелона, ворвавшегося на станцию с запада.

В семь часов пополудни мы тронулись. Счёткин закрылся у себя ещё в Нижнеудинске, ужинали без него. Офицеры вели себя любезно и лишнего не болтали, только мичман поделился своими соображениями о татаро-монгольском нашествии. По его мысли, никакого нашествия не было, просто монголы и татары передрались на именинах Батыя и очнулись только под Будапештом, когда кончилась архи. Я смеялся со всеми и думал – почему Счёткин медлит? На его месте я атаковал бы именно сейчас: до Иркутска меньше восьми часов, остановки не предвидятся.

После ужина я отправил офицеров на огневую платформу. Все они прожжённые вояки, прошли германский фронт; если я поставлю в охрану салон-вагона солдат, новобранцев из запасного полка, офицеры справятся с ними на раз. Решил обойтись без охраны. Занял кресло в кают-компании ― против входа, наискосок. Не самый удачный сектор обстрела, но лучшего не было.

Я уже начал надеяться, что Счёткин проспит до самого Иркутска, когда в девятом часу вечера он появился в кают-компании с бутылкой бренди.

– Бдите? – поинтересовался он.

– Осталось всего ничего, какой уж сон.

– Вот и чудно! Выпьем за успешное окончание данной поездки. – Счёткин потёр ладони о брюки, откупорил бутылку. Залпом опустошив стакан, он зарядил нос из своей табакерки и громко шмыгнул. – Хм-да! Как божественно прекрасно вы назвали поезд – «Арго»! Бездна мифологии!

– Только давайте не будем заглядывать в эту бездну, чтобы она, чего доброго, не стала заглядывать в нас.

– Да уж! Это кошмар, когда находишься под наблюдением. Представьте, они едва не посадили меня! Для них все экономисты – плуты априори! А генерал Бикреев, знаете такого? Вот это фрукт! Кстати, это он назначил вас на этот бронепоезд вместо того чтобы дать вам отдых. Так вот, говорит он давеча на фуршете в министерстве: «Чтобы войны прекратились, достаточно избавиться от сотни старых богатейших семей, управляющих этим миром, а потом приняться за их приказчиков – международных финансистов». Каково?

– Наверное, генерал знает имена означенных господ.

Как я и думал, Счёткин списал мои слова на иронию.

– Ну, теперь с этой страной покончено, – отсмеявшись, сказал он. – У России нет шансов, и для неё это благо. Как там у поэта: «И революции Лонгиново копьё!» Гляньте, – он кивнул за окно, где проплывала станция Зима. – Сколь ёмкое название, бр-р-р! А вот ещё, полюбуйтесь! – Он порылся в портмоне размером со школьную тетрадь и вынул пятирублёвую сибирскую купюру. – Посмотрите, какое убожество, как съёжилась эта банкнота! А всё потому, что жареный гусь на вокзале стоит двести рублей! Позор! Вот и поблёкли ваши деньги! А люди, что происходит с людьми? Все опустились, упали, стали какими-то некрасивыми; живые трупы, право слово!

– Но всё-таки живые.

Он уставился на меня в упор, в глазах – искры:

– Именно это я и хочу сказать – пока ты жив, поправимо абсолютно всё. Немного денег на личном банковском счету, всего лишь чуть-чуть свободы – и ты уже не чувствуешь себя растоптанным. Вот вы, кем вы были до войны?

– Приват-доцент Петроградского университета, кафедра всеобщей истории.

– О, история! – Счёткин всплеснул руками, откинулся назад. – Теперь мы все в истории, по уши! Что она делает с нами, проклятая! Все люди как люди, а здесь – то один переворот, то другой!

– Что делать? Россия – это вечный поиск предела.

– Предела терпения! Вот гляжу я на вас в военном облачении, в этих ремнях, и понимаю, что вы ряженый. Слишком вы хороши для военной формы. Но кто же вы? Шпион? О, нет! Шпионы, они люди бесцветные, а ваше лицо примечательное. Ваше место на высокой кафедре, в Оксфорде. Вообще, внешность ваша, манеры… Это, знаете ли, итог весьма долгой селекции. Вы дворянин? Простите, я грешным делом подумал, что вы аристократ, ибо на вашем пальце довольно интересный предмет ― кольцо выпускника Пажеского корпуса, если не ошибаюсь. Сплав золота и стали?

– Да, но я вовсе не аристократ.

– Однако считаете себя русским офицером, тут и к гадалке не ходи. Не ваше это всё, давно не ваше. Страны уж нет, а те – далече; так, остался клок, и тот висит на штыках иностранцев. Вот не понимаю – что вы хотите защитить?

– Русский образ жизни, например.

– О! – застонал Счёткин. – И что это такое – русский образ жизни? Посиделки на даче, романсы? Адюльтеры с неумелыми женщинами, склонными бросаться под поезд? А невежество, Держиморды, унтеры Пришибеевы? Да пропади оно пропадом! Это же понятно – война проиграна! И кому достанется золото России, как думаете?

– Не знаю.

Счёткин смял пустую сигаретную пачку.

– Я вот тоже в недоумении. Одно знаю – Россия потеряет золото.

– Ставите под сомнение целесообразность нашей миссии?

Счёткина пробил смех. Приклеенная к губе сигарета подпрыгивала. Он оторвал сигарету и хлебнул бренди.

– Если угодно, я поясню, – сказал он. – К чёрту адмирала, к чёрту барона. Мы везём этот груз в Китай! Вы получите свою долю – восемьдесят семь килограммов золота. Дальше отправляйтесь куда хотите, лично я предпочитаю Лондон.

В тамбуре раздался стук, что-то приглушённо лязгнуло. В салоне возник детина-поручик. Взгляд его белёсых глаз ничего не выражал, руки он держал за спиной.

– Что ж, понятно, – сказал я. – Но каким образом вы намерены пройти станцию Даурию, где находится ставка барона Унгерна?

– Мы не будем останавливаться. У нас бронепоезд!

– Очевидно, вам ещё не доводилось оказаться под огнём артиллерии. И готов побиться об заклад: вы не слышали о сноровке бойцов-харачинов, способных ворваться в поезд на полном ходу и вырезать всех до единого.

– Это детали.

«Где урядник и мичман? – думал я. – Ждут за дверью? Или войдут? Лучше бы вошли».

– Ах, Мечислав Борисович! – произнёс я. – Ваша логика безупречна. Однако не кажется ли вам, что нынешняя экспроприация подобна мародёрству? Можем ли мы назвать нравственным этот поступок?

– Да бросьте, – Cчёткин махнул сигаретой. – У адмирала в запасе куча золота, а барону вообще наплевать, он мечтает победить с помощью богов.

– Но как же совесть?

– Андрей Петрович! Да поймите вы простую вещь! Побежденных обычно грабят. Да-с, грабят-с! Вы можете поместить золото в какой угодно банк – японский, американский, швейцарский, обратно вы ничего не получите! Ни-че-го! – Счёткин подпрыгнул, с живостью изобразив лукавое лицо банковского приказчика: – А вы, собственно, какое государство представляете-с? Временное Сибирское правительство? Так ведь нет такого государства, красные его съели. Ах, вы представляете Белое движение! Вы что, негров убиваете-с? – Счёткин улыбнулся, очень довольный собой. – Полноте, господин капитан, решайтесь оценить моё предложение.

– Я оценил.

Кольт с взведённым курком уже находился в моей руке. Внезапность сработала. Поручик открыл рот и хлопнул глазами. Счёткин дёрнулся за своим браунингом в боковой карман, я прижал его руку. В кают-компанию вломились мичман и урядник. Я успевал ранить их всех по порядку: казак – моряк – поручик – Счёткин.

Дальше, как бывает, время замедлило ход. Но когда мой палец лёг на спусковой крючок, трое у входа внезапно подкосились и рухнули на пол. Счёткин дёрнулся в судороге, его лицо перечертил ужас. Мой револьвер выстрелил. Пуля сбила шапку с головы монгола, шагнувшего в комнату.

* * *

В кают-компанию хлынул свежий воздух. Когда пороховой дым рассеялся, первым делом я отметил, что передо мною никакой не монгол, а русская женщина, одетая в шёлковый малиновый дэгэл необычного покроя. Стройная и, пожалуй, красивая, с внимательным взглядом зелёных, слегка раскосых глаз на породистом лице с азиатскими скулами и резко очерченными губами, чёрные прямые волосы с рыжим отливом скрепляла золотая заколка. На левой скуле ― тонкий шрам. Уже ль та самая Диана?