Юрий Наумов – Богомол (страница 6)

Я обрисовал задачу на завтра. Васо – тот самый бородач – молчал и поводил бровями, а его молодой брат, по виду бандит, в перстнях и кумачовой рубахе навыпуск, сказал, что на завтра у них намечена важная встреча, а вот послезавтра – в самый раз. Предложенный ими план выглядел убедительно, хотя и не слишком изящно, Пыльцов подошёл бы к вопросу более изобретательно.

Через день, как условились, я взял извозчика и подъехал к дому на Подгорной. Уже издали было видно, что случилось что-то необычное: собрались зеваки, скучала конная милиция, высокий долговязый господин в картузе опрашивал соседей. В центре толпы стояли сани, на них – два трупа, едва задёрнутые грязным серым полотном. Вано и Васо.

– Ночью убили! Анюта, что с Васей жила, сегодня приходит, дверь отворяет, а там!

– Эх, молодые ребята. Ограбили, что ли?

– Там что грабить-то?

– А кожа для сапог? Знаете, сколько стоит?

– Так они же бандиты! Что-то не поделили, вот и укокошили свои же.

Всё, дела на сегодня отменяются. Я погнал извозчика в город и до вечера пил в ресторане «Скейт-паллас». Утром наступившего дня дворник, расчищавший от снега тротуар возле кинематографа в конце улицы Большой, где она упирается в речку Ушаковку, обнаружил тело Кудимова. Исчезли песцовая шапка, деньги и часы, но дорогой медальон с алмазами остался на шее. Любопытно, какой грабитель упустит столь жирную добычу?

Кудимов исчез у меня из-под носа, братья погибли. Значит, не я один собираю камни. Кто-то опережает меня. Нужно оглядеться – смешаться с толпой и на несколько дней поддаться всеобщей беззаботности.

Вернувшись в отель, я развернул бурную общественную деятельность. Из подвальных комнат выкинул опостылевший бильярд, повесил канделябры, втащил столы под сукном и совершенно серьёзно устроил игорный клуб. Собралась занятная компания: купцы, чиновники, юристы, сотрудники иностранных миссий. Самый любопытный гость – инженер Тюленьев, тот самый, что дежурил на станции в ночь, когда пропал вагон с бриллиантами. Он живёт за Ангарой, в Глазковском предместье. Одинокий, ни с кем не дружит. Отчаянный игрок. Каждый вечер, кроме четверга, непременно появляется в клубе. За карточным столом ведёт себя как обезумевший фаталист. Блефует неудачно до крайности, но играет широко, на деньги не скупится, и лишь потому его терпят все, кроме слащавого торговца обувью и надутого театрального импресарио, называющего себя голландским герцогом, хотя у него на лбу написано турецкое подданство. Эти двое постоянно задирают инженера. Они живут на третьем этаже «Гранд-отеля» в комнате с одной кроватью. Было бы неплохо избавить Тюленьева от их присутствия.

Ища случай установить контакт, я просидел в клубе битую неделю, старательно подыгрывая Тюленьеву, но тот никак не реагировал – вёл себя как сомнамбула, после полуночи уходил. Обстановку разряжало лишь одно обстоятельство: мне потрясающе везло в карты. Импресарио и коммерсант проиграли мне по десять тысяч долларов каждый. Импресарио повёл себя скверно, я высказал ему замечание, он фыркнул, ушёл.

Вскоре мы опять повздорили, это случилось в ресторане «Модерн». В разгар вечера, после парижского варьете из Москвы и итальянского трио из Киева, на эстраду взбежал нелепый обтянутый конферансье во фраке и полосатых брюках и возбуждённо выкрикнул, раскатывая «р»:

– Прекрасные дамы сердец и храбрые рыцари чести! У меня для вас невероятная новость! Проездом из Лондона в Нью-Йорк наш город посетила несравненная Мона Медовская! Встречайте!

Из-за бархатной кулисы вышла статная высокая женщина с вьющимися золотистыми, коротко стрижеными волосами, в шёлковом красном платье. На её плечах белела простая пуховая шаль. Публика охнула, принялась бешено аплодировать.

Мона. О ней в Иркутске говорят много и всегда восторженно. Если верить газетам, она родилась в Лондоне в семье врача, сбежавшего из родной Москвы то ли из-за растраты, то ли из-за своих политических убеждений. В четырнадцатом году девушка приехала в Россию, служила в госпитале сестрой милосердия. Как-то раз на концерте в пользу раненых её заметил антрепренёр. Теперь она здесь, как многие путешественники поневоле.

Свет притих, и в переполненном тишиной зале она запела «Ласточку белокрылую». О, как звучал этот нежный, как снегопад, романс, как жаль стало себя и всех в этом городе, на присыпанной пеплом земле. Закончив, она жестом отменила рукоплескания и вновь запела – и «Жаворонок», и «Колокольчик»… Когда утих её голос, я поднялся и пошёл к сцене. Там уже стоял импресарио и самодовольно поддерживал её, сходящую в зал. Ей не нравился помощник, напряжение сковало её плечи, в синих глазах – мольба. Она остановилась, протянула мне пальцы. Мы прошли за мой стол.

Она смотрела на меня как влюблённая хищница. Когда оркестр грянул танго, я взял её руку.

– Умоляю, один танец.

– Я не могу. Он мой покровитель и друг.

Я встал и увлёк Мону за собой.

Танец был восхитителен. Когда музыка смолкла, мы оба думали об одном. Захватив коньяк и шоколад, направились было на улицу, когда импресарио встал на пути и принялся читать мораль на ужасном английском, что-то вроде «каждый уважающий себя джентльмен не может отбирать женщину у другого уважающего себя джентльмена». Я ничего не понял и попросил дать дорогу. Он ответил в повышенном тоне и получил хук слева. Я забрал у него люгер и выразил надежду, что господин коммерсант его утешит. Мона ушла со мной.

В номере, устало оглядевшись, она скинула платье и села на пуф у трельяжа, снимая серьги. У неё была девичья талия и поразительной красоты бёдра.

– Пожалуйста, наполните ванну, – вполоборота произнесла она.

Затем, устроившись в облаках пены, положила мои пальцы себе на горло и сказала:

– Вы похожи на инквизитора, ваша вера идёт впереди вас. Но знаете ли вы, как в средние века распознавали ведьм? Женщину связывали по рукам и ногам и бросали в глубокую воду. Если она тонула, то все подозрения снимали, а если оставалась невредимой, сжигали на костре. Ведь только ведьма может уцелеть.

– Хотите проверить?

В ту ночь костры горели всюду, на каждом перекрёстке. Они не погасли и к трём часа утра, когда мы остановились, чтобы перевести дыхание. Мона зажгла лампу на столе. Глядя на меня, расстегнула мою кобуру и вынула кольт.

– Мне понравилась эта игра, – сказала она, взвешивая револьвер в ладошке. – Я выжила, но кто-то должен умереть, не так ли?

Курок отчетливо щёлкнул.

Взлетел подол портьеры, на освещённом пороге спальни выросли два силуэта – фальшивый голландец и коммерсант. Раздались выстрелы. Лампа взорвалась, захлопала подушка. Рука Моны дрогнула, ствол клюнул вниз. Я забрал кольт и ответил почти не целясь. Оба гостя повалились на пол.

Я подошёл к ним. Мертвы. На всякий случай дозарядил револьвер, однако продолжения не последовало. Отель, привыкший к пьяным выходкам, не шелохнулся.

Через полчаса в дверь постучали. У порога стояли ночной портье и извозчик, хмуро чесавший патлатую голову. Они утащили тела в подворотню, истребовав с меня доллар. Удивительно, как популярна сейчас эта валюта, о которой мы ничего не знали ещё год назад.

И всё же не удалось избежать последствий. Ближе к обеду за мной пришли два унылых солдата под началом простуженного подпоручика. В открытом автомобиле мы покатились по заснеженному чистому городу. Оставив по левую руку здание суда, а по правую – мелочной базар, машина свернула во двор штаба военного округа. Трудно не заметить этот пряничный дворец со щитом Давида на фронтоне. Ходит молва, что отсюда до Ангары прорыт подземный ход, полный останков невинных жертв; слух этот породили зверства революционной братии, а потом и расположившейся здесь контрразведки.

Внутри стоял казарменный угар: чёрный алжирский табак, дешёвый одеколон. Мы поднялись наверх, миновав курившие на лестнице папахи и полушубки, к синей двери с караульным. Подпоручик робко постучал. Дверь открыл стриженный бобриком адъютант, неприятного вида мужчина с сосредоточенным на себе взглядом, будто украдкой посматривал на свои аксельбанты. Скривив мучное лицо, он пригласил войти.

В просторном кабинете на шкуре белого медведя у обширного стола, над коим господствовал портрет Колчака, стоял небольшого роста генерал с аккуратной эспаньолкой на бледном скуластом лице и мальчишеским хохолком на макушке. Часов мало изменился, разве что заматерел. Руки заложены за спину, лёгкое тело нервно подпрыгивало – его превосходительство покачивался на каблуках. Одним движением бровей отпустив конвойных прочь, он смерил меня взглядом и усмехнулся недобро.

– Ишь, какая птица, – проворчал он тонким хрипловатым голосом, – всё тот же фазан. А я всё гадал, кто к нам пожаловал – неужто героический картёжник Безсонов? Да, натворили вы дел. – Часов открыл папку на столе, вынул продавленный пишущей машинкой листок и брезгливо бросил его. – Однако я по старой памяти хочу с вами поговорить. Спросить хочу: на что вы надеялись? Думали, я буду покрывать ваши бесчинства, поскольку полагаете, что когда-то, при царе Горохе, жизнь мою спасли? Так вот-с, я вам ничего не должен. Всё, этот вопрос закрыт. Теперь другой вопрос: зачем приехали в Иркутск?

– Направлен на лечение.

Часов задрал голову, ошалело уставился мне в глаза.