Юрий Нагибин – Павлик (страница 3)

Теперь, когда мать по-настоящему увидела сына, ей мучительно захотелось от него каких-то поступков, пусть опрометчивых, пусть опасных, но говорящих о подспудной силе, о способности к действенной жизни. Она не возражала бы даже против женитьбы Павлика, которая недавно представлялась ей гибельной. Тонко, исподволь завела она с сыном разговор о браке: что ни говори, а женатый молодой человек скорее обретает зрелость, нежели холостой. На этот раз Павлик проявил большую понятливость и вскоре сказал матери, что расписался с Катей. Она была оскорблена поспешностью, с какой он сделал вывод из ее слов, к тому же у нее не было уверенности, что это его, а не ее поступок.

Но тут все личные заботы и тревоги померкли перед одной, всеобъемлющей, грозной бедой, тисками сжавшей сердце. Никогда не забыть последних дней июня 1941 года. Яркое синее небо, льющееся через край солнце, мощный запах нагретой травы и листвы, поглотившей обычные летние городские запахи, и сквозь все это, надо всем жгучее слово: война, война, война…

И все же мать не сразу осознала до конца трагический смысл случившегося. Ее невольно заражала твердая уверенность сына, что через три — четыре месяца все будет кончено и наши победоносные войска войдут в Берлин.

Павлик принадлежал к поколению, для которого было непреложной догмой: война только на территории врага. Фильм «Если завтра война» обладал для него всей достоверностью документа.

В конце июля Павлик объявил матери, что записался в народное ополчение. Не очень хорошо понимая, что это значит, мать взглянула на него с испугом и гордостью. Вскоре студенческое ополчение отправили в поход на запад, но через месяц вернули из-под Вязьмы и расформировали: студентам надлежало учиться. По возвращении Павлик показался матери не то что бы растерянным, но как-то странно притихшим. Она ни о чем его не расспрашивала, хорошо понимая, как тяжело переживается в молодых душах разлад между воображаемым и действительным. Мучительно и трудно ломался в сознании Павлика образ войны с фашизмом, созданный в нем книгами, фильмами, лозунгами, всем его воспитанием. Навстречу студентам-ополченцам в пору их похода к Вязьме двигался бесконечный поток беженцев из Белоруссии и западных областей — молчаливые, скорбные, опаленные войной люди. Студенты видели разбомбленные станции и города, сожженные села и деревни, видели отходящие на переформировку наши разбитые в неравных боях части; они убедились, что немцы чувствуют себя хозяевами в небе их Родины, и не раз с болью спрашивали себя: «Где же наша авиация, где вся наша техника?..» На горькой смоленской дороге померк привычный, наивный образ войны с фашизмом, и сейчас в Павлике трудно и мучительно закладывалась иная, новая и высокая вера в несгибаемую волю и силу народа, который все выдержит, все переможет и победит…

Участились бомбежки Москвы, ночные налеты следовали один за другим. С наступлением вечера мать коротко бросала: «Павлик, идем!» — и они отправлялись в ближайшее метро. Держа под мышкой постельные принадлежности, Павлик неохотно плелся за матерью. Они по-прежнему жили вместе: жена Павлика работала в подмосковном колхозе, близ которого ее родители сняли дачу.

Как-то раз Павлик сказал:

— Мама, к нам приходили из ПВХО дома, полагается, чтобы от каждой семьи кто-нибудь дежурил на крыше.

— Хорошо, пусть скажут, что надо делать, я полезу на крышу.

— Мне кажется, у меня это лучше выйдет, — улыбнулся Павлик.

— Вот как! Ну разумеется! — сказала мать недовольно.

Когда Павлик дежурил на крыше, мать не ходила в метро, ночь напролет просиживала она в кресле, поджав под себя ноги. За окнами, затянутыми темными шторами, рассветали сполохи; где-то — то ближе, то дальше — рвались бомбы; звенели стекла; темная штора обливалась красным. После одной особенно тревожной ночи дворник сказал ей:

— А ваш-то сынок прыткий! Здорово зажигалки гасит!..

И хотя это было приятно ей, она не преминула заявить Павлику сухим тоном:

— Наш дворник высокого мнения о твоей храбрости. Я ожидала от тебя большего благоразумия. Жизнь — это чудо, которое дается один раз, и рисковать ею ради пустого молодечества, ей-богу, не достойно взрослого человека.

— Да что ты, мама? — удивленно сказал Павлик. — Какое там молодечество! Только поспевай свечки тушить, да смотри, чтоб тебя ветром не сдуло!..

Нет, рисовка была столь же чужда Павлику, как и чувство страха. И мать снова подумала: каким бы мог он стать человеком, будь в его характере побольше металла!

Вскоре возобновились занятия в институте, и внешне жизнь их стала походить на довоенную: Павлик учился, писал рефераты, готовился к коллоквиуму по марксизму-ленинизму, просиживал допоздна в библиотеке и, как прежде на комсомольские воскресники, ездил на строительство оборонительных рубежей.

«Как это похоже на него! — думала мать. — Сказано учись — он и учится!..» Мать неверно понимала душевное состояние сына: Павлик видел особый и важный смысл в том, что опять начались занятия в институте. Это как раз и было проявлением того мудрого спокойствия, уверенности и воли, которых он тщетно искал на Смоленщине, в непосредственной близости войны. Нет, ему совсем не легко было изображать прилежного студента. Мысль его и чувство то и дело обращались к дороге, ведущей на фронт, к дороге, с которой в другой раз — он твердо был в том уверен — уж никто не сможет повернуть его назад. Но пока от него и его товарищей требовалось иное: учиться. И была особая гордость в том, чтоб учиться хорошо, не хуже, чем до войны…

Жена Павлика, вернувшись в город, жила по-прежнему у родителей, которые то собирались уехать куда-то на восток, то решали остаться в Москве и деятельно готовились к обороне. Что ни день, теща Павлика снаряжала всю семью за сахаром, за мукой или иными продуктами. К заготовительным операциям был привлечен и Павлик. Ему это претило, он чувствовал, что участвует в чем-то неправильном и стыдном, и надеялся, что Катя избавит его от этого. Но Катя молчала, и Павлик, проклиная свою слабость и деликатность, взваливал на плечи очередной мешок, пока однажды с решимостью отчаяния не выпалил теще в лицо, что считает это подлостью. В ответ он получил ледяной взгляд и презрительную фразу о мужчинах, от которых в семье ни пользы, ни толку.

Бывают семьи, чье внутреннее существо представляет из себя как бы заговор против человечества. К такому роду семей принадлежала семья Кати. Мать Павлика, быстро разгадав своих новых родственников, раз и навсегда отделила себя от них. Вмешиваться в семейную жизнь сына она не хотела, и без того она слишком властно входила во все, что его касалось. К тому же Павлик оставался с ней: вопрос об устройстве своего дома они с Катей решили отложить до окончания войны. Мать понимала, что это решение исходит не от Павлика, но не придала этому значения. Ее заботило сейчас только одно: как распорядится Павлик своей судьбой, какой изберет он путь в годину жестоких испытаний, выпавших на долю всего народа, и прежде всего на долю его поколения. Это было самым важным. Смирится ли он с предоставленной ему возможностью быть в стороне или изберет иной путь, при мысли о котором сердце матери обливалось холодом, страхом, болью, хотя в глубине она и считала этот путь единственным.

Наступили тревожные дни середины октября. Оставлены Смоленск, Вязьма, Гжатск, Калинин, Клин. Немцы стремительно приближались к Москве. Город охватила вокзальная лихорадка: эвакуировались предприятия и учреждения, люди уезжали целыми семьями и в одиночку, большинство знало, куда держать путь, но многие ехали в никуда. С Казанского вокзала один за другим отходили на восток наспех сформированные эшелоны. Опустел дом, в котором жили Чердынцевы, странно и просторно стало на улицах.

А немцы подходили все ближе: с запада, севера, юга. Населенные пункты, которые они брали, были дачными поселками, где Павлик проводил лето в пору детства; железнодорожные станции — дачными платформами, куда он с матерью ездил по воскресеньям. Война проникла в перелески и рощи Подмосковья, где Павлик собирал грибы, ягоды, орехи, на подмосковные поля, на берега подмосковных речек.

Однажды Павлик сказал матери, что его институт эвакуируется в Ташкент.

— Немножко далеко от тех мест, где решается судьба Родины и человечества, — с сухой усмешкой заметила она.

— Мне тоже так кажется, — медленно проговорил Павлик. — Я не поеду…

— Что же ты будешь делать?

— Я выполняю кое-какую работу для ПУРа, наверное, меня возьмут в штат.

— Что ж, это все-таки лучше, чем Ташкент…

Мать так и не узнала, что в день, когда объявили об эвакуации института, Павлик явился в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Он еще мог заставить себя учиться в тревожной, затемненной, подвергаемой частым бомбежкам фронтовой Москве, но самая мысль о том, чтобы проложить между собой и войной тысячи километров, была ему невыносима. «Нет, дорогой товарищ, не выйдет, — сказал ему военком, пожилой майор с орденом Красного Знамени и пустым рукавом. — Кончайте-ка институт, а там решим, что с вами делать». — «Решайте сейчас, — тихо, по твердо сказал Павлик, — я уже бросил институт». Военком сдвинул брови, Павлику показалось, что сейчас его попросту выгонят вон. «Вы указали в анкете, что владеете немецким. В каких пределах?» У Павлика забилось сердце, ему мгновенно представилось что-то грозное, таинственное и значительное, что скрывается за простым вопросом военкома: контрразведка, диверсионная работа в тылу врага или, быть может, парашютные части?.. И он ответил так, как никогда бы не позволил себе в других обстоятельствах, хотя это и было святой правдой: «В совершенстве!» — «Читаете, пишете, говорите?..» — «Могу даже думать на немецком, товарищ майор!» — пылко вскричал Павлик.